Жизнь - сапожок непарный : Воспоминания - Тамара Петкевич

Нам выдавали все те же пропитанные водой кругляши дров. Огонь не брал эти кувалды. Колоть было нечем. Где-то на свалке я отыскала ржавый топор. Мальчики сделали топорище, мы выставили дозор и начали бороться с поленьями. Не уследили. «Накрыл» комендант. Привел вохру. Топор отобрали.

— Кто его принес?

— Я.

Перебивая меня, Виктор Лунев закричал:

— Неправда! Я нашел топор.

Меня посадили в один изолятор на трое суток, Виктора Лунева — в другой. Ребята караулили, когда меня выведут кормить сына, чтобы вручить сэкономленный хлеб, восполнявший штрафные триста граммов.

Удивительный это был набор, а не штрафной.

В ту пору мне казалось, что постоянно, без отдыха надо совершать что-то полезное, доброе, и тогда жизнь уцелеет. Я получала потом не один треугольник-письмо: «Вы научили меня отличать белое от черного», «Если б я не встретил здесь такую сестру, как вы, я бы погиб».

И для меня с сыном это было определяюще важно.

Далеко не все было идиллией. Появлялись, сменяя друг друга, приходившие с этапом рецидивисты. Страшные. Некий Кондратов обещал меня непременно «зарубить топором». Опасное и дикое преследовало повсеместно и непредсказуемо.

Моим упованием. Надеждой было единственное — сын. Он был и настоящим, и будущим. Я прижимала к груди своего маленького человека, и мир светлел, все приходило в согласие. Он заливался смехом. Взмахивал ручонками, будто хотел взлететь. Прорезались зубки. И, наконец, было сказано заветное слово: «Мама».

Настал день, когда Юрик сотворил свой первый шаг. Личико стало невероятно серьезным. Затем рассиялось. Он осознал шаг как собственное деяние, сам же его оценил и остался необычайно доволен собой. Замерев, я шептала ему:

— Ну! Еще, еще! Ну! Ко мне!

Глядя мне в глаза, сын заносил ножку на свой второй шаг и с заливчатым смехом валился назад или прямо мне в руки.

Хотелось оповестить о том весь мир. Филипп был далеко. Я бежала к Ольге Петровне: «Юрик сделал первый шаг!»

Возвращаясь в барак, я писала сыну письма-дневники, обещая в них: «...мы с тобой вместе будем лазить по деревьям. У нас дома будет непременно рояль и много музыки... Мы с тобой выправим нашего отца...» Филипп в свою очередь подтверждал: «Вот уже полгода, как я один, и в первый раз за свою сознательную жизнь я не могу не претворить в жизнь своей мечты, своих желаний. Жду вас, мои любимые. Вы — моя жизнь».

По колонне прополз слух: собирают дальний этап. Даже уточнили: в Мариинские лагеря.

Смысл перемещений громоздких масс из одной дали в другую уяснить было невозможно. Едва с Севера уходил этап в Сибирь, как сюда из другого «далека» привозили новые партии.

На этот раз я была относительно спокойна, надеясь, что меня обойдет беда. Знала, что Александра Петровна меня не отдаст.

На колонне плакали, стонали. В этап было назначено много «мамок», закончивших кормить детей.

Когда матерей угоняли в этап, детей переправляли в вольные детские дома. Как и где потом можно было отыскать ребенка, оставалось неясным. В бараке творилось что-то несусветное. Одна из блатных матерей, не желавшая расставаться с ребенком, разделась донага и, бегая по верхним нарам, сквернословила и клялась, что беременна опять и ее обязаны здесь оставить. Пятеро вохровцев, вызвавшихся ее поймать, дело свое завершили успешно. Завернутую в одеяло женщину уносили в карцер, и еще долго были слышны ее вопли. Чей бы ни был человеческий крик, он неизменно переворачивал душу. А если тебя будут отрывать от ребенка? Что сам будешь делать? Не дай Бог!

Когда в корпус вошли двое из моих опэшников, я делала внутривенные вливания.

— Сестра, ведено вас на носилках отнести в хирургический корпус.

— Что за вздор? Глупые вы придумали шутки.

— Малиновская велела, чтоб вас немедленно туда принесли.

Я похолодела, но добровольно включиться в явно недостойную игру не могла:

— Сейчас приду, выясню, в чем дело.

Александра Петровна появилась сама. Подчеркнуто начальственным тоном сказала:

— С тем, что у вас, не шутят. Немедленно на носилки и в хирургию.

Что же у меня? Значит, случилось нечто чрезвычайное. Ясно: я в списке на этап. С чувством неодолимого стыда я улеглась на носилки.

Дежурная сестра Верочка Жевнерович была предупреждена. Меня поместили в палату. Александра Петровна не шла и не шла. Я понимала, что дел с отправлением этапа масса, но...

Наступил вечер. Ночь. Уложив больных, зашла Верочка. Прилегла на соседнюю койку. Мы искали ответ: как, почему? Поплакали и уснули. Проснувшись, Верочка как-то выбралась из палаты. Направляющаяся в туалет больная увидела дежурную медсестру лежащей в коридоре на полу. Мы угорели. Санитарка рано закрыла в палате вьюшку. Меня вернула к жизни застенчивая доктор Голубева, ребенок которой был в одной группе с Юрочкой. Она потом рассказывала, что впервые в жизни рискнула ввести в сердечную мышцу адреналин, и пришло это к ней будто «по наитию».

Когда этап был отправлен, Александра Петровна пришла в палату, села напротив меня:

— В третий отдел поступила телефонограмма: «Мать Петкевич отправить Мариинские лагеря ребенка оставить Межоге Варш».

Как я ни старалась понять, что кроется за нечеловеческим, безумным текстом, ничего не получалось.

— Полежите еще. Так надо. Выпишу через пару дней, — велела Александра Петровна.

Но и вернувшись к работе, оправиться от страха я не могла. Кто мог хотеть оторвать меня от сына? При чем здесь Варш?

Решимость Малиновской противостоять Варшу, объявив меня больной, была дерзостью и расположением ко мне. Как ей сказать «спасибо»? Я ее просто любила.

Вечером она пришла в дежурку. Та же горькая складка у рта, так же много опыта в глазах. Она не сразу начала:

— Тамара, я вам сейчас задам один трудный вопрос. Подумайте. Сразу не отвечайте. Мог это сделать Бахарев?

Это был не трудный, это был жутчайший вопрос из всех. Но он был задан. Он существовал.

Телефонограмма была итогом чьего-то направленного и кипучего усердия. Я сама исступленно докапывалась до причин. Филипп? Нет, Филипп этого сделать не мог! Для чего? Я отмела эту страшную мысль на корню. Усомниться в нем? Крах жизни! Нет! Тысячу раз нет! Объяснить все личной неприязнью Варша, возникшей во время приезда в Межог?.. Можно, и все-таки тоже не это.

Чтобы сердце оставить живым, был один способ верить его любви и быть верной себе!

Ведь я перед собой обязалась «дотянуть» до «только большого» и крупного.

На колонне произошли перемены. Родиона Евгеньевича Малахова перевели на работу в другое отделение. В Межог был назначен другой начальник. Его жену, Асю Арсентьевну, я знала по Урдоме, где она работала в аптеке. Их приезд сюда сыграл огромную роль в моей судьбе.