Современный российский детектив-2. Компиляция. Книги 1-23 - Андрей Владимирович Поповский

ставило все на свои места. Создали артель на полном хозрасчете, с круговой порукой. Бывшие иконописцы рисовали на полотняных ковриках «Утро» Шишкина. Но четверо уже начали делать лаковые миниатюры. В тридцать седьмом году артели предложили участвовать во Всемирной выставке в Париже. Ну, к большим выставкам иконописцы привычны. Послали подлинно русское, чтобы показать национальный характер — ларчик, расписанный с восьми сторон, «Князь Игорь». Из Парижа пришла бронзовая медаль. А уж артель готовилась к следующей выставке в Нью-Йорке.

— Во время войны промысел рухнул? — спросил я.

— В первые же месяцы артель распалась сама собой, — подтвердил Онисов. Художники, все мужчины, перестали рисовать богатырей, защищавших Русь в прежние времена, простились с детьми и пошли на фронт, отстаивать стародавние наши города Новгород, Псков, Москву… Ведь их деды и прадеды всегда ходили в ополчение, старики пошли на трудовой фронт. Противотанковый ров, вырытый ими, зарос березами, но и сейчас еще заметен. Лишь несколько самых старых мастеров, оставаясь на месте, стремились сохранить родное искусство.

— Так все и погибло?

— Нет, по решению правительства, несмотря на трудности военного времени, ведущих мастеров отозвали с фронта, коллективы мастеров получили сырье и продовольствие. В конце сорок второго пришли домой раненые и старики с трудового фронта. Бывшие ремесленники, кустари, иконописцы работали за хлебную карточку, поняли, что нужны. Яо и миниатюры стали другие: «Народные мстители», «От расплаты не уйти», «Разгром немцев под Москвой», «В атаку».

— Помнишь, — вступил в разговор Веселов, — стакан соли на базаре в сорок третьем стоил 30–35 рублей, молоко — 40 рублей. Килограмм хлеба 100 рублей, кусок мыла 106 рублей, стакан черники-малины — 2–3 рубля. Лаковая миниатюра, как буханка хлеба, стоила 200 рублей.

— Мы, мальчики, чаще всего толпились у картин и шкатулок. Голодные, оборванные, стояли по два-три часа, не могли насмотреться. И руки чесались нарисовать такое же. В то время мы и подружились.

Когда вылили по второй-третьей стопке, друзья заговорили, перебивая друг друга.

— Вставали мы в четыре часа и на мороз, по колено в снегу, выходили на дорогу, которую тоже замело. Смотрели следы: кто прошел? Двенадцать подростков ходили из Южи в профессиональную школу, открытую в 1943 году. Обувка — подшитые валенки, следы каждого известны. И вот, если кто-то впереди — начинали догонять. Лыжи тогда редко у кого им елись. В школе наливали в лампу керосин, фитилек еле виден, меньше, чем у свечки, и четверо вокруг. Тут пригодились дедовские «глобусы» — подвешенные к потолку круглые бутылки с водой. Эти «глобусы» собирали свет в пучок и, как фонарики, светили на рисунок. После занятий ходили по окрестным деревням, выступали с концертами. Председатели жалели нас, давали картошки с хлебом.

— Отслужили в армии, женились, решили строиться. Два места по соседству свободные — ямы в песке. Плотники привезли бревна, пошла работа. Землю копаешь, бревно тешешь, а голова свободная. Хорошие мысли, сюжеты сами приходят.

— Пишешь год на выставку. Должен быть уверен, что ошибки нет. Через месяц-два проверишь. Ах — тут надо переделать, здесь красное не подходит, тут листик поблек. Самое сложное — закончить, исправил», пока время есть до лака. А поставил подпись, покрыл лаком, вое — приговор.

— Сел к столу, краски створишь, — тут покой нужен. Никто не шуми, по дому не ходи. В коллективе среди гомона ничего тонкого не создашь. Кто-то из домашних подойдет, и то с настроения сбивает.

— Десять лет мы ходим в школу, композицию преподаем, рисунок, живопись, технологию. И фабрику не должно забывать, мы же корнями из Холуя. А на фабрике мы посильнее и должны пополнить ее за счет молодых. Сейчас к нам подключается Соснов-старший — Онисов замялся. — Теперь придется Соснова-младшего подключать. Черт знает, все перепуталссь. Прежде было понятно — художники зарабатывали государству валюту: фунты стерлингов, франки, марки, доллары, йены… А государство заботилось о них. Теперь государство не думает о нас, и каждый стал за себя. Тьфу!

Я положил витку, пришло время моих вопросов.

— В Липецк уехали лучшие? Они сильно разбогатели?

— В Липецк укатили наши троечники, у кого сне шло». Там себя совсем растеряли. Крестики для церкви рисуют, деньги зашибают. Для магазинов нас передирают, рисуют гадкие грубые тройки, пляски. Ни формы, ни колорита, массовка дешевая.

— Когда вы утиле я и уехал отсюда — трагедия! У них в Липецке ни корней, ни истории, что они могут там создать?

— Мы своих стариков не видели, только сделанные ими вещи. Нам этого хватило! Мы хотели это взять, у нас были сильные корни. Не прервалось!!!

— Написал и отдал в мир. А хочется сказать: «Осторожно, люди, на шкатулках любовь большая!»

Слушая Онисова и Веселова, я окончательно влюбился в старинное народное искусство, словно искра Божия передалась и мне. Здорово рисовали Мастера и хорошо рассказывали. Но и Соснов-младший загипнотизировал меня своим рассказом. Я был готов всех любить. А кто-то ведь ждал Катенину на вокзале! Что-то с поиском у меня не ладилось…

В мастерской Онисова стоял телефон, и я попросил разрешения позвонить в Петербург. Довольно быстро услышал голос Грая и даже не мог предположить, что так обрадуюсь ему. Коротко и быстро доложил о встречах. Наверное, я сказав что-то важное. Грай тут же решил:

— Завтра с Головановым выезжаем в Иванову Встречай.

— Не проехать, наводнение.

— Вот на ледке и встречай.

Повесив трубку, я понял, что Грай едет брать убийцу, но кого?

С моей подачи художники уговорили Грачеву остаться до завтра, а я намерился вернуться в Холуй. Когда за мной захлопнулась дверь, я отшагал всего метров шестьдесят, как некто в клетчатой кепочке, почему-то вдруг с пышными пшеничными усами, не иначе как для маскировки, загородил мне дорогу. Вот для чего кепочка ехала с нами в автобусе из Холуя! Значит, за нами следили, и теневая структура, не сдержав слова, перешла к активным действиям. Я скосил глаза: сбоку подходили библейского обличья мафиози и его тощий, как спичка, помощник, кличка которого, я узнал, — Фунт. Мордатый Ребров заметно пьян, Ржавый трезв и холоден, у Фунта дергается лицо, ом смотрит сумасшедшими глазами и, похоже, готов стрелять.

Я тут же начинаю ломать комедию.

— Добрый вечер, ребята, рад вас видеть. Я слово дал и держу твердо, на фабрику ни ногой. Договор не нарушен. Вы здесь случайно или тоже в гости приглашены?

— Где Ирина? — севшим от нетерпения голосом спросил Ржавый.

— Я ей не сторож.

— Вернись, вызови ее.

— Там люди серьезные, женщин на временное пользование не выдают.

— Ты вернешься за ней. А потом сразу укатишь в свой Питер, если дорожишь здоровьем.

Мордатый