Письма 1886-1917 - Константин Станиславский

Суббота

Октябрь 1906

Москва

Дорогой Сергей Александрович,

рядом лежит только что проглоченная пьеса1.

Пишу под самым свежим впечатлением. Ничто не переварилось, не улеглось…

Пишу, потому что хочется писать от большой радости.

Чувствую, что Вы написали прекрасную пьесу.

Чувствуется в ней мастер, темперамент, талант, сила, что-то большое… и я счастлив за Вас и за русский театр.

Впечатление большое и, конечно, подавляющее. Попробую описать это впечатление.

После первого акта – увлекся пьесой. Влюбился в сводню и испугался…

Как показать на сцене весь этот реализм, доходящий до цинизма, может быть, недопустимого на сцене2. И сейчас, не скрою от Вас, я в недоумении: как играть первый акт перед московской публикой. Скажу еще откровеннее – не знаю, для чего этот реализм необходим пьесе (может быть, это наивно, и такие сомнения происходят оттого, что я не литератор, не легко и не сразу разбираюсь в замыслах автора).

Я не люблю Вашего излюбленного героя меблированных комнат или Максима ("Кто он?"). В первом акте в Артамоне я узнал старого знакомца, который опять заныл и опять носится с самим собой 3. Я не обрадовался ему… Я примирился с ним ради последней сцены со сводней 4.

В других актах я с радостью увидал, что Артамон гораздо крупнее Максима. В нем почувствовался нелепый русский богатырь, который ничего не сделает, но которого можно любить за его, хотя и бессмысленную, ширину. И он стал мне симпатичен. К концу я даже полюбил его.

В помойной яме заселенного дома много трогательной поэзии и много пошлости. Я вспомнил слова Антона Павловича, сказанные об Ибсене: "Слушайте… у него же нет пошлости. Нельзя же так писать пьесы".

Искание солнечных пятен в садике, кусок ночного неба, эта свадьба и венчание, вся роль Елены, финалы 3-го и 4-го актов и проч. и проч.- все это чудесные проявления настоящего, сочного таланта.

Пьеса закончена блестяще, а это такая редкость… Финалы первого и второго актов – не понял… Казалось, что не хватает какого-то одного слова.

Письмо сумбурно, как сумбурно бывает первое впечатление.

Пишу без всякой цели и отлично понимаю, что ничего важного не способен теперь сказать. Я рад и потому хочу поделиться с Вами моим чувством. Поздравляю, обнимаю.

Искренно преданный и любящий

К. Алексеев

241. Л. М. Леонидову

3 ноября 1906

Москва

Многоуважаемый

Леонид Миронович,

я не хочу писать Вам ответ в тоне Вашего письма1. Я беру совершенно противоположный тон.

Вместо ответа по пунктам я пишу шире и рассматриваю вопрос подробнее. Из второго письма Вы получите ответы на все Ваши вопросы, за исключением одного, а именно: как вам разделиться между "Брандом" и Метерлинком2. Я думал, что Владимир Иванович объяснил Вам этот вопрос.

Было решено, что "Драма жизни" идет первой и потому теперь ей должны быть оказаны предпочтения. Это не значит, что Вы должны безвыходно сидеть на "Драме жизни", а значит, что перед репетицией надо ясно сговариваться с режиссером, для того чтобы он вовремя мог Вас предупреждать и вызывать на свою репетицию.

Итак, я начинаю издалека.

Я Вас очень люблю, знаю, что Вы добрый и сердечный человек; знаю, что Вы талантливый и что я когда-то мечтал помочь Вам сделаться тем актером, которого Вы могли бы выработать из себя.

Теперь я бросил эту мечту художника, так как нельзя осуществить ее без Вашего участия.

Вы сами не хотите быть этим актером, так как Вы не любите своего дела 3.

Душевно жалею об этом – так, как, вероятно, никто (особенно после последнего спектакля "Вишневого сада").

Тем не менее продолжаю любить Вас как человека.

Ввиду сказанного я буду обращаться не к Вашему чувству артиста, а к Вашему доброму сердцу, и Вы меня поймете.

Продолжение в следующем письме, предназначенном не только для Вас, но для всех интересующихся.

С почтением

К. Алексеев

3 ноября 1906 г.

242*. Вл. И. Немировичу-Данченко

Воскресенье 5 ноября 906.

5 ноября 1906

Москва

Дорогой Владимир Иванович.

Без сомнения, Вы тот человек, который должен соединять в своей руке все вожжи отдельных частей, и когда Вы их держите, в театре все идет хорошо.

Я уже извинялся за Сулержицкого, признавая себя неправым и с официальной и с этической стороны. Я пояснял, почему все это так случилось. За эту бестактность охотно извиняюсь еще раз.

Угрозы я не вижу никакой в том, что я буду давать уроки у себя дома или у Адашева1. Напротив, это просьба, так как без этого я бы не счел себя вправе говорить с Адашевым. За эти дни я прочел так много странного и неожиданного, что искренно поверил тому, что мои уроки нежелательны. Тем лучше, если этого нет.

Уверенный, что мое участие в школе желательно не для того, чтоб делать в ней то, что делают другие, а для того, чтоб найти нечто новое, я взялся за водевиль. Сам я не мог его вести и потому пригласил Александрова за свой личный счет (об оплате мы еще не сговаривались).

В тот период, когда Вы хворали и не могли работать, я хотел поднять дух тем, что всем дам работу. Думаю, что Александров запил бы без этой новой работы, на которую, по-моему, он вполне способен. Я хотел соединить приятное с полезным. Обращаю внимание на то, что я особенно напирал при этом на то, чтобы водевиль отнюдь не мешал классам, и, когда узнал от Самаровой, что ученицы приходят в класс усталые, я просил Александрова найти другое время для своих репетиций.

И в этом я формально неправ и прошу прощения, но я сделал ошибку без дурной цели.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});