Дневники 1930-1931 - Михаил Пришвин

глаз, как только приглядишься,

начинаешь смотреть вглубь, и тут

конец экзотике.

О <1 нрзб.> я расспрашивал и,

наконец, оставалось последнее:

помзавморбазы. — Это то

же и актинидии? — спросил

я. — Все смеялись. Оказалось

помзавморбаза — это помещения зав.

базой морского <1 нрзб.>

В старом русском хозяйстве так постоянно было, и с человеком отчасти перешло и в новое хозяйство: что вот хозяин тратит средства, например, куда зря в какой-нибудь месяц прожил девяносто девять частей, а когда увидел, что осталась одна только часть, то живет на нее несколько лет. Эта способность размахнуться, расшириться до бесконечности, а потом долго вести жизнь на последнем кусочке и составляла особенность русского характера. Вот и «Желябов», судно битое, разбитое, и давно бы его бросить надо, но нет ничего другого, и вот находится капитан, до того преданный хозяйству на последнем кусочке, что потерял имя свое и всюду стал известен как «товарищ Желябов».

2 Сентября. Пасмурно, ветрено и слышно, как шумит Табунная падь. Мне сказали, если так шумит Табунная падь, возможно, будет тайфун. Ходил туда, снимал прибой. Мой адрес был: Табунная падь, Партизанский распадок. Лучшее в моем путешествии было эти встречи с морем в одиночестве среди пустынных гор и дико распавшихся скал. И тут у края земли возле белого кружева соленой воды среди ракушек морских звезд и ежей и сюрпризов моря человеческого (сколько бочонков!) на твердой земле тут лучше всего: тут вся трагедия мира, тут все, и в этом огромном я тоже живу. Корень огромного, засыпанного морским песком дерева… какой-то след в высокой траве привел к зарубленному бревну с веревкой, дальше следа не было видно. Вероятно, старая брошенная ловушка, потому что ловушку на зверя в оленьем парке нельзя же поставить: на береговом песке было много следов оленей, и были енотовые лапки.

К вечеру ветер разыгрался, и Миролюбов предсказал, что к завтраму может и дождик надует. Знаем мы этот дождик ихний…

Так и случилось, ночью пошел дождь, разыгрался тайфун, и пошло, и пошло… Скверно жилось, без чая, за голодным обедом в туфлях две версты к рыбакам. А мужики хвалят обед, потому что хлеба вволю. В обществе сорока рыб-рабочих. Один говорит:

— От нас в город каждый день ходит катер с песком, вы с ним всегда можете уехать.

— А что, — спросил я, — разве возле города мало песку?

Рыбак засмеялся, понимая меня так, что я знаю, — песку много, а вот катер посылают сюда за песком. Рыбак заметил под конец:

— Надо, чтобы ходил, вот и все, только бы ходил. Мы все за песком ходим. А вы зачем приехали?

4 Сентября. Сидеми. 31-го приехали в Сидеми. Полуясно. Ходили на гору определять места енотов, парка. Оленье опустошение. Поеденные и переросшие кедры. Исчезнувший жень-шень (жень-шенник). Ужин у Исаака Ив. Миролюбова. 1-го солнце. Ходил со студентами в Семивершинную падь вдоль Лебяжьей лагуны и дошли до сенокоса, ходили навстречу охотникам на кабана и пантача (вне загородки), нашли барсука, собака берет живьем енотов. 2-го. Пасмурно, ветер, шумит Табунная падь. Ходил на Таб. падь (Партизанский распадок). До снимка коряги на море 1-й ∞ 2-й тоже с поворотом. Вечером беседа с Миролюбовым, и его слова:

— Это ветер нагоняет дождь, ничего, один, два тайфунчика, и потом будет погода!

3-го Тайфун. Портик: погибшая японская шхуна. 4-го Пятница, к утру дождь перестал, приветливо глядело утро, но скоро опять захмарило.

Фенология. Конец виногр. лианы свесился… Виноградн. лиана задушила грецкий орех совершенно, а концы ее пожелтели, и одна лиана на самом конце треплется, играет… Фазаны из бурьяна перебираются в азиатскую пашню. Олени перекрашиваются в зимний наряд. Плотный табунок куличков.

Тайфун. Портик (покой) и тайфун. Сад по виду, но это не яблони. Клетка без птички, лампочка без электричества, водопровод без воды, даже термометр без ртутного шарика, комната без обстановки. Катер согнало.

Птичьи существа из вороньих, ни ворона, ни грач, большие черные и кричат почти как вороны, но не совсем, они очень пугливы. Фонтан без цветочной клумбы — приехали дамы из Дальлеса на катере и увезли.

5 Сентября. Вчера с катером «Островитянка» приехали из Сидеми во Владивосток. Личное счастье и цель человека (мужчины) состоит в том, чтобы свое призвание и профессия непременно соединились в целое (по поводу разговора со старшим врачом ГПУ Игнатьевым, который своим истинным призванием считает музыку).

Во время поездки и в кожаной куртке я дрожал от холода, как пойнтер.

Рогаль и оленюшка.

Вера молодого коммуниста исключительно на следующем основании: верит естественным порядкам силой молодого организма и не знает ничего о прошлом.

6 Сентября. Спецчеловек работает, делая опыты, которые часто бывают дольше жизни самого спеца; его упование «оптимизм» и его общественность, общественная реализация находятся в отдаленном будущем с риском вовсе ничего при жизни своей не увидать, результатов своего труда. И потому в бытовой жизни, конечно, он должен быть существом более личным, чтобы не лишиться связи со своей идеальной задачей. Он должен больше и лучше отдыхать, иметь домашних, друзей, уют во всяком случае. Вот почему в вопросе о личной заготовке селедок, конечно, он должен возмущаться, что, живя на огромном промысле, он не может купить себе селедок, а довольствоваться сбором рвани на берегу. Партчеловек, напротив, имеет короткие задачи, ему не нужен срок отдаленный для реализации себя в обществе, он… Вот почему в вопросе о бочке селедок он возмущается, что кто-то имеет личные претензии на личный засол: вся селедка должна быть заготовлена общественно и поступать не в личное, а в общественное пользование.

Сегодня утром вышло солнце, а через час возможно будет тайфун… Измучила погода.

Вера молодого коммуниста во все лучшее основана на незнании прошлого и, вообще, коренится в незнании, а молодой организм в силу того, напр., что вера в добро имеет необходимую рабочую ценность, напирает. Сам коммунизм имеет при этом роль скелета, каркаса, по которому должна ползти, цепляясь, лоза жизни. Нельзя жить без веры — вот все, что выносишь от беседы с молодым…

Молодой человек.

Он мало знал и опыта в жизни настоящего не имел, а потому, конечно, он должен был слушаться, кто ему что-нибудь властно приказывал. Но главное, он был молод, ему непременно нужно было по молодости своей считать хорошим то, что ему назначено было делать. Злые языки, однако, говорили, что будто бы он «подкоммунивал».