Нет мне ответа...Эпистолярный дневник 1952-2001 - Виктор Астафьев

Побывал в гостях у Михаила Александровича Ульянова, хорошо покалякали. Был в театре на Малой Бронной. В общем, повидался со всеми почти, с кем хотелось повидаться. Теперь бы и работать, но задурела погода. Прямо вологодская слякоть за мной повсюду тащится. Вот сегодня минус девять, а днями обещают тепло и всё развезёт, да и в Австрию меня хотят сослать с делегацией, и какая уж тут работа, когда Моцарт и Штраус в голове музицируют лично для меня. Это в ноябре, а до ноября поделаю кое-что, хоть доделаю, глядишь. В Голландии вышла «Царь-рыба», и ещё она во многих местах выйдет. А в Голландии, поскольку они на воде живут и любят камбалу, так книга моя про рыбу, говорят, бестселлером стала. Но всё это дела посторонние, пора бы за роман вплотную приниматься, а то уж становится неловко даром хлеб есть. Да и скоро шестьдесят — тоже возраст ничего, можно и не успеть главную работу сделать.

В Овсянке, как приехал, ещё не был — гололёд страшенный, ездить страшно, сегодня явится сестра, скажет, чего там и как. Мы ведь умчались, даже огород не убравши.

Читал ли ты «Лето на водах» Титова? Ты ведь много читаешь, но мог и пропустить. Это повесть о Лермонтове, изданная «Лениздатом». Давно я с таким наслаждением ничего не читал. Правда там большая и в нас прорастающая всеми корнями. Я так всегда и полагал, что трагедия Лермонтова гораздо проще и оттого страшнее, чем говорили нам в школе. Эта трагедия прежде всего русского человека и русского поэта, столь же гениального, сколь и бесшабашно-безалаберного.

Такая жалость и такая тоска, и боль, и светлая печаль, и сожаление о себе самом и ещё об ком-то...

Ну ладно, закругляюсь. Здоровы все будьте. Тёплой зимы и хоть немного деньжонок. Завтра я поеду в издательство, попробую шепнуть намёк насчёт твоего авансу. Обнимаю. Виктор Петрович

21 ноября 1981

(адресат не установлен)

Уважаёмый Владимир Исакович!

Инсценировка очень плоха [инсценировка повести «Кража». — Сост.]. Есть такое презираемое и осмеянное нашими юмористами понятие: «специфика сцены». Но сколько её ни осмеивай, она есть и заставляет с собою считаться. Я посмотрел текст и понял, что человек, писавший инсценировку, совсем не знает театра и его сцены.

Вы что ж, все три действия будете крутить круг, орудовать светом, строить и перестраивать, чтоб показать деяние то и дело меняющихся мест действия? Или прибегнете к так называемой условности? Но условность на провинциальной сцене даже в очень хороших руках, умелых и ловких, даже в хорошем исполнении почти всегда выглядит карикатурно, пошло, смотреть лихое областное действо, излаженное под «столицу», — неловко, досадно.

И ещё: что Вы будете делать с длиннющими монологами? Сейчас даже в столице нет актёров, может быть, кроме Ульянова и Папанова (но они не придут к Вам играть!), которые могли б более-менее, хоть на мало-мальски профессиональном уровне произнести монолог. Я работал в московском театре — ставили мою пьесу, и не одну, и говорю Вам, вполне основываясь на фактах.

Мой Вам, инсценировщик, совет: не гоняться за всем содержанием повести (необъятное не объять), оставить основную линию, сконцентрировать действие в детдоме, быть может, одну-две сцены оставить (в комнате Ступинского, в милиции — и всё), разумеется, при переносе прозы на сцену надо её по существу переписывать, привносить что-то из области драматургии. Я на этом не настаиваю, а то такого понапишут!..

Читали ль вы мою пьесу «Прости меня»? За основу её и в основу её взята повесть «Звездопад». Что там от повести осталось? Инсценировка нуждается не только в переосмыслении произведения, но и обогащении прежде всего драматическим действием, единством материала, сжатого, спрессованного, собранного в кулак.

Все мысли автора «Кражи», его внутренние монологи, переданные персонажам, надо вернуть автору, сделать «голос за сценой» или выпустить его на сцену иль того, кто будет читать, то есть мыслить за него. Получается это тоже почти всегда неудачно, плохо, но всё же лучше, чем когда выходит артист с уровнем районной самодеятельности и начинает бубнить чего-то неразборчивое 10—12 минут — и в зале не только зрители, но и мухи мрут!..

Где Вы видели спектакль в трёх действиях? Когда? С двух-то действий публика уходит, соскучившись по телевизору и домашнему уюту. А тут — три!

Мы в Красноярске сделали инсценировку по «Не убий» (это мой сценарий, по нему был сделан фильм — «Дважды рождённый») совсем без перерыва, в одном действии. Это публика ещё выдерживает.

Вы пишете, что озабочены — как сохранить повесть? Нет повести. Как бы Вы ни изощрялись при переносе на сцену — в другой ряд и род искусства — не сохранить её, и с этим приходится мириться. Но нужно и можно сохранить главное — дух её, увеличить «ударную силу» её, ускорить ход, обострить действие за счёт снимаемости текста, убирания небольших сцен и даже линий, особенно сиен проходных, действующих лиц «разового пользования». Максимум действующих лиц, минимум сцен, минимум суеты и хаоса. Я видел инсценировку в Красноярском ТЮЗе. Сцена была одна, но «двухэтажная» и высвечивала то один этаж — низкий, детдом, то второй — комната Репнина, Ступинского, кухня, милиция.

Пьеса очень длинна. Её надо решительно сокращать и ещё много-много работать над инсценировкой.

Я недавно принимал у себя режиссёра Малого театра. Он сам написал и ставит «Царь-рыбу», разумеется, сохраняя дух, стиль и содержание повести — по законам жанра и сцены, много привнёс и своего, сократив повесть до 65 страниц машинописного текста, да и этого многовато. Если это «своё» сделано талантливо, серьёзно и творчески, я, хоть и скрепя сердце, иногда подписываю инсценировки, но Вашу не подпишу. Рано! Поработайте ещё и поработайте творчески, с учётом Ваших возможностей, возможностей Вашего коллектива и законов сцены. Успехов — Виктор Астафьев

25 декабря 1981 г.

(Г.В.Свиридову)

Дорогой Георгий Васильевич!

Я уж и не знаю, как и чем отблагодарить Вас за столь драгоценный подарок?! Если слово «спасибо», происходящее от «спаси Бог», хоть в малой степени передаст мои чувства радости, удивления и восхищения, я говорю Вам его многократно и земно кланяюсь Вам за Ваш прекрасный труд, за то, что Вы вспомнили обо мне, живущем за тридевять земель от столицы...

Разумеется, я многажды слышал и слушал Ваши произведения, есть у меня и пластинки, но вразброс, купленные по случаю. А Вы мне — такие записи, в таком количестве подарили! Да хранит Вас Господь!

Я, конечно же, с радостью отдарю, чем смогу, привезу Вам, как буду в Москве, свой четырёхтомник, посылать по почте сделалось ненадёжно — воруют. Семь бандеролей с четвёртым томом, посланных в Ленинград, — потерялись разом, вот до чего дожили и докатились! Даже такое место, как почта, подверглось разбою. Ничего ни святого, ни надёжного не остаётся.