Закон Тайга - Эльмира Нетесова

—  Санька, падла, не махайся! Я про тебя хороший сон ви­дел. Блядью буду, скоро похиляешь на волю...

—    Разыграл, гад, взял на понял! - шутливо тузились му­жики.

Но вскоре Санька забыл о розыгрыше. Дерево за деревом валил. Не до смеха.

—  Бригадир! Эй! Санька! Тебя мусор зовет! - услышал он голос Шмеля.

Отмахнулся. Не до шуток. А фартовый за плечо ухватил, показывает куда-то. Оглянулся: Ефремов в сторонке стоит. С ноги на ногу переминается нетерпеливо. Заждался.

— Чего?! - громко спросил Санька, перекрикивая гул пилы.Тот рукой махнул, к себе позвал.

Санька пилу заглушил. Направился к начальнику милиции. Следом за ним остальные поспешили. Из любопытства.

—  Бригадира и вас, отец Харитон, я забираю с собой в Тру­довое. Реабилитированы... Мне поручено объявить вам об этом первому.

Санька вытирал мокрый лоб. И услышал рядом голос Рябого:

—  Ну что, бригадир, стемнил я или верняк ботал? С тебя магарыч!

— Документы вам отдаст тот человек! Он ваши дела изучал. Ему вы своей свободой обязаны! - указал Ефремов на сгорб­ленного, отвернувшегося от всех мужчину.

Он незаметно сидел в стороне, на поваленном Санькой де­реве и, казалось, ничего не слышал. Вот он встал, оперевшись на костыль, заметно хромая, сделал несколько шагов навстречу бригадиру.

—  Тихомиров?! - удивились мужики.

—  Оклемался, фраер!

— Одыбался, едри его в хвост! Я ж ботал, что такие сами не гаснут! - расхохотался Шмель.

—  Привет, мужики! - подошел Тихомиров.

—    Вы что ж, в Трудовом остались? - изумился Санька.

—  В Поронайске. Там меня склеили, собрали по частям. А срастись всему помогла реабилитация. Справился с увечьями. Могу жить без посторонней помощи. А поскольку я юрист, пред­ложили поработать в комиссии по реабилитации. Я с радостью согласился. И первыми ваши дела рассмотрел.

— А тех, кого на вышку послал, как вернешь? - насупился Шмель.

— Больше, чем я сам себе сказал, упрекнул, обругал и нака­зал, никому уж не дано. Жить до смерти в разладе с самим собой, поверьте, Шмель, нелегко. Когда-то и к вам придет та­кое, и вы поймете меня сполна...

—  Я не лажался! - обрубил бугор резко.

—  Трудно вам было сюда ехать. Нога болит. Зачем себя му­чили? - посочувствовал Санька.

— Я к Новикову. Его ищу. Спасибо хочу ему сказать. Един­ственный, он верил мне. Он выжить, выстоять помог.

— Да он у палаток. Там его найдешь, вместе со своими гор­бушу ловит на ужин. Около реки поищи! - подсказал Рябой.

—  А где Харитон? - оглянулся Ефремов удивленно.

Священник ушел подальше от посторонних глаз. В тайгу, в самую глухомань, где его никто не увидит и не помешает. Там он стал на колени и, обратясь к Богу, молился всем своим уста­лым сердцем, благодарил Создателя за ниспосланную ве­ликую радость.

Люди, увидев его молящимся, остановились. Не решились прервать, помешать общению с Богом. Знали: это единствен­ное поддерживало священника все годы и помогало дожить до сегодняшнего дня.

Санька с Харитоном вскоре ушли с деляны. Вернувшись к палаткам, начали собираться в дорогу.

Санька аккуратно сложил в рюкзак вещи. Ничего не забыл.. А когда вышел из палатки, увидел, что Харитон задумчиво си­дит у костра.

—  Отец Харитон! - позвал он громко.

—  Что, Саня? - отозвался священник.

—  Собираться когда будете?

—  Я уже готов в дорогу.

—  А вещи? Где ваши вещи?

— Я ничего с собой не беру. Кроме памяти. Тряпки - сует­ное. Они мне обузой будут.

—  А как же без них? Переодеться в чистое нужно будет?

—  В моем положении о чистоте души надо думать. Ее бе­речь. А вещи сгодятся ближним, кто остается. Им, право, нуж­нее. На волю лучше уходить налегке, чтоб острей радость чув­ствовать. Да и что в моем возрасте нужно? Что потребуется из немногого, Бог даст. Он каждого видит.

Санька попытался было сам собрать вещи отца Харитона, но тот категорически запретил ему это делать и, усадив Саньку рядом с собой, указал на Тихомирова и Новикова, разговарива­ющих на берегу реки поодаль от людей.

—  Шофер Тихомирова дождется. Без него не поедет в Тру­довое. Значит, и у нас минута на размышления есть, - сказал Харитон.

—  Пойду потороплю их, - встал Санька.

—  Не смей мешать. Поимей сердце, - удержал Харитон парня.

Новиков сидел на прогретой солнцем коряге. Слушал Ти­хомирова, изредка спрашивал его о чем-то.

—  Конечно, в Поронайске останусь. На материк не поеду. Нет мне туда путей-дорог. Тем более реабилитируют сейчас мно­гих. Не исключена встреча с кем-нибудь из тех, кого я в зону отправлял. И, как заведено, обвинят не того, кто заставлял са­жать, а меня, отправившего в зону. Тут уж извинения не помо­гут, - жаловался Тихомиров.

— Пешек сделали из нас с вами. Вы вслепую работали, мы - охраняли. Тоже виноваты, что слишком строги бывали зачастую, считая невиновных врагами.

—  Я кругом виноват. Семья и та отвернулась. Жена, еще куда ни шло, была согласна принять, приехать ко мне. А дети наотрез отказались. Выросли, поняли все по-своему. Семьи у них. Написали: мол, не позорь. Живи без нас. Сам. Один на один со своей совестью. Даже на внуков не раз­решили глянуть. Дескать, как мы им объясним, кто ты есть и почему тебе нельзя жить с нами? Ну и жена раздумала. В бабках осталась. Написала, что так ей спокойнее и лучше. Чужие по­нимают, а свои - нет. Вот что досадно.

—  Понимают такие, как я. Потому что сам, и тоже понево­ле, в этом виноват. Другие - не простят. Ни вас, ни меня. А потому живем по-собачьи. Среди людей до смерти - в охран­никах. Человеком никто не считает. Вон мои ребята после служ­бы возвращаются домой, и никто из них не сознается, чем здесь занимался. Стыдятся. Во сне боятся проговориться. А разве так должно быть? В армии мужать, а не звереть должны парни. Ка­кие из них получатся защитники Отечества, если они сегодня своих охраняют, невинных, пострадавших от произвола? Разве за такое станут жизнями рисковать? Иль поверят, что завтра сами не окажутся за запреткой ни за что? Парни мои не слепые. Умеют думать, сопоставлять, анализировать. Их с толку не со­бьешь. И уже в армию не хотят идти служить. Чтоб не попасть в отряд охраны, во внутренние войска, держать под стражей своих отцов и братьев. Мы, поверьте, еще не всю чашу до дна выпили. Те, кому довелось стоять на посту однажды, видеть и слышать нынешнее, о себе еще заявят. Отрыгнутся горечью. Потому что они пока молоды.

— А дети реабилитированных? Их семьи? Они до конца жиз­ни нам своего горя не простят, - грустно добавил Тихомиров.

—  Мой друг отказался отправлять в зону оклеветанного, - вспомнил Новиков.

—  И что?

—  Самого расстреляли. Повесили ярлык и все... И того му­жика не удержали в жизни. Нашелся послушный. Наученный примером. И, рад стараться, выполнил приказ в точности...

—  Еще один дурак, - покачал головой Тихомиров.

—  Нет. Не дурак. Он жить хотел. Видно, у него нервы были покрепче, чем у предшественника. Знал: эту машину, я имею в виду карательные органы, в одиночку не изменить, - вздохнул старший охраны.

—   Э-э, мелко пашете. Разве в них суть? Каратель тоже не сам по себе действует. Ему заказали музыку, он - исполняет. Тут выше бери. Много выше. Я-то ведь и о другом знаю. Как самих чекистов убирали в моей области. Вслед за теми, кого они - по приказу... И тоже не всех в зоны, а и к стенке. А главное, не только несогласных иль думающих. Даже тупарей. Чтоб свидетелей не было, чтоб никто не рассказал о том, что знал и видел. Не важно, по несогласию иль по дури. Ведь даже зверь следы своей охоты заметает. Так и здесь случалось.

Не всяк это поймет...

—  Обидно, что до конца жизни за эту самую охоту отвечать нам придется. Нам предъявят счет. И чем дальше, тем строже. Одного, говоря по чести, опасаюсь, чтобы это не возобнови­лось, - выдал беспокойство Новиков.

—  Не думаю.

—  Всех сучьих будете реабилитировать? - поинтересовался старший охраны.

— Дела покажут. Пока изучаем. Я не один этим занимаюсь.

—  Скорее бы вы с ними разобрались. У иных уж сроки к концу подходят. Вон у Генки - полтора месяца осталось. А у Юрки - полгода. Им уже не облегчите участь. Припоздали. Так хоть имя верните, пока не все еще потеряно. Извиняться, как и благодарить, нужно ко времени.

Тихомиров улыбнулся:

—  Верно сказано. Я вот тоже спасибо пришел сказать. За себя... Пока не опоздал.

— Данила Николаевич! Скорее, помогите сеть вытащить! - позвали охранники.

Новиков вскочил. Наспех пожал руку Тихомирову и побе­жал к реке.

Вскоре машина покинула палаточный лагерь. В кузове, при­жавшись к борту, сидели Харитон и Санька. Годы проработали они вместе. Спали в одной палатке, ели из одного котла. Оди­наково промокали, простывали под занудливыми дождями. Мерзли на лютом холоде. Радовались теплу. Врозь было только горе. У каждого свое.

Раньше помногу говорили. Делились сокровенным. Теперь молчали. Слов не стало.