Плата за молчание - Продель Гюнтер

Бетти Мартин только беспомощно пожала плечами:

- Я не помню. Я так испугалась, потому что…

- Возможно, что в тот момент это прошло мимо вашего сознания, сударыня. Вы ведь водите машину и, конечно, знаете, что, когда все внимание сконцентрировано на проезжей части дороги, вроде бы ничего другого не видишь. И все же вы бессознательно замечаете пешехода, неожиданно появившегося слева или справа от вас. Потом вы тоже скажете, что даже не видели его, однако вы ведь вовремя затормозили, чтобы он не попал под машину.

- Верно, - согласилась она. - Со мной такое не раз бывало.

- Вот видите! То же самое произошло позавчера вечером. Вы только должны все припомнить. Нам ведь известно, что это Нэшвилл, мы нашли у него пистолет, и исследование с несомненностью подтвердило, что в вашего мужа стреляли именно из этого оружия… - Хантинг извлек из портфеля коробку с пистолетом «уэбли» и то ненькую папку. - Вот, пожалуйста, протокол обыскав отеле. Он подписан портье, который присутствовал при обыске. Вот протокол вскрытия, а вот заключение баллистической экспертизы… Все сходится. Недостает только ваших показаний, чтобы предъявить ему обвинение. Пистолет, протоколы, газетные отчеты, неустанно уговаривающий ее майор полиции - бороться со всем этим женщина не могла. Она не видела убийцу и даже не слышала выстрелов, она только прибежала на шум от падения телевизора. Но она больше не могла сопротивляться убедительной логике доказательств и словоизвержению собеседника. Может быть, она все-таки видела убийцу. Ведь должна же она была его видеть! А раз убийцей был Нэшвилл, значит, она видела именно его.

- Ну хорошо. Что я должна сделать?

Хантинг с облегчением вздохнул, поспешно спрятал в портфель пистолет и папку с документами и поднялся:

- Вы должны поехать со мной в полицейский участок и опознать Нэшвилла. Потом мы составим соответствующий протокол, и вам ни о чем больше не надо будет беспокоиться.

Бетти Мартин испуганно всплеснула руками:

- Этого я не могу! Я не могу сказать ему в лицо… Я ведь все же не уверена. Конечно, все должно было быть так, как вы говорите, но я-то ведь ничего не знаю. Вообще так ли уж необходимы мои показания?

Хантинг снова сел:

- Сударыня, ваш муж убит. Вся страна возмущена этим. Ваша пассивность будет истолкована неправильно. Ваш муж - из самых лучших побуждений, конечно, - был сторонником равноправия рас. Взгляды его опровергнуты самой смертью. Равенства рас не существует. Негры остаются неграми. То, что на протяжении двухсот лет было неписаным законом, не может быть уничтожено одним росчерком пера в Вашингтоне. Эта страна принадлежит нам, белым, - нам, а не черномазым. Подумайте также о предприятиях вашего мужа, управлять которыми теперь придется вам. Вы разом все погубите. Вас станут бойкотировать, если узнают, что вы покрываете убийцу белого человека.

Когда автомобиль с Хантингом и Бетти Мартин приблизился к полицейскому участку, одноэтажное здание типа блокгауза было осаждено бурлящей, горланящей толпой пьяных фермеров. Ставни дома были плотно закрыты, ворота заперты. Озверевшие люди швыряли в стены камни, обернутые горящими, пропитанными бензином тряпками, бросали в воздух пустые бутылки из-под виски. В центре толпы, то поднимаясь, то опускаясь, колыхалась белая крыша автомобиля шерифа: десяток пьяных пытался перевернуть машину. И в такт из темноты несся вой:

- Нэшвилла сюда!… Нэшвилла сюда!… Нэшвилла сюда!…

Прежде чем буйствующая толпа успела его заметить, Хантинг поспешно дал задний ход и отвел машину в переулок. Отсюда он по радио вызвал шерифа. Дочь последнего, обслуживавшая рацию, от волнения едва могла говорить.

- Они хотят линчевать его… - это было все, что понял Хантинг.

Затем на линии наконец оказался сам Брукс. Все это время он с двумя пистолетами стоял за дверью. Он сказал Хантингу, что четверть часа назад вызвал из Атланты полицейских, но опасается, что дом будет взят штурмом до их прибытия.

- Постарайтесь незаметно подъехать к дому сзади. Дверей там нет, но я могу выпустить его через чердачное окно. Он должен скрыться, иначе его повесят!

Все свершилось буквально в последнюю минуту. Когда выдернутыми из ограды кольями дверь была выломана и ворвавшиеся в дом пьяные, отняв у шерифа ключи от камер, заперли его самого в конторе, Джим Нэшвилл вылез из чердачного окна по другую сторону дома и, в паническом страхе соскользнув с крыши, прыгнул очертя голову с трехметровой высоты.

Тяжело дыша от усилий, человек, единственным стремлением которого было отправить Нэшвилла на электрический стул, подтащил к машине его обмякшее тело, чтобы спасти от кровожадного белого сброда и потом иметь возможность казнить по закону за убийство, которого осужденный не совершал.

Придя в еще большую ярость оттого, что Джим Нэшвилл увильнул от расправы, свора потерявших человеческий облик пьяных негодяев кинулась искать новые жертвы. 70-летний негр, арестованный за бродяжничество, был вытащен из камеры, избит, оплеван и в бессознательном состоянии привязан к уличному столбу. От дальнейших пыток и мучительной смерти несчастного избавил только прибывший наконец из Атланты полицейский отряд, который выстрелами в воздух разогнал орду белых убийц.

Двумя месяцами позднее, в июле 1965 года, в гриф-финском суде начался процесс по обвинению Джима Нэшвилла в убийстве. Во избежание новых бесчинств к зданию суда был стянут отряд из 50 полицейских. Мера эта оказалась, однако, излишней. Хотя Гриффин снова наводнили съехавшиеся со всего края фермеры, на сей раз в их рядах царило не погромное настроение, а буйное веселье, точно на народном празднестве. Никто в Гриф-фине в этот день не работал, детей отпустили из школы, почти все лавки были закрыты. Зал судебных заседаний едва мог вместить сотню человек, а, так как на процесс съехалось множество репортеров, для публики выделили всего 50 билетов. Поэтому большинство сгрудилось в специально раскинутом цирковом шатре, куда по радио транслировался весь ход процесса и где притом можно было распивать пиво и виски, есть мороженое и вслух выражать торжество или недовольство по поводу происходящего в зале суда.

Процесс не случайно протекал в столь мирной атмосфере. Одни были горды тем, что полиция и прокуратура сумели так быстро изобличить ненавистного убийцу. Другим многонедельная травля Нэшвилла прессой позволила провести в губернаторы их кандидата - фанатичного расиста. Нелегальные держатели тотализаторов, обычно вынужденные действовать втихомолку, сейчас могли беспрепятственно принимать ставки на пари, заключаемые относительно исхода процесса. Спор, впрочем, шел лишь о том, приговорят ли Нэшвилла к смертной казни или к пожизненному заключению. Об оправдании никто и не заикался - за подобную ересь человека попросту избили бы.

Обязательную по закону защиту обвиняемого суд поручил 58-летнему адвокату Джемсу Вуду, прежде никогда не участвовавшему в процессах по делам об убийствах. До сих пор он защищал только бродяг да похитителей кур. Когда в первый день процесса Вуд на своем стареньком «шевроле» подъехал к зданию суда, толпа любопытных нехотя расступилась перед ним, как перед боксером, вызвавшим на поединок местного чемпиона и не имеющим шансов продержаться даже до конца первого раунда. Зато судью Фрэнка Митчелла из Атланты и прокурора Фрэнка Нэша встретили почтительными аплодисментами.

Джим Нэшвилл, появления которого главным образом и ожидали все эти сотни людей, из соображений безопасности был перевезен в суд еще накануне вечером. Присяжные - два торговца, владелец кинотеатра, банковский поверенный, три домашние хозяйки, два фермера, аптекарь, строительный подрядчик и учительница - были, само собой разумеется, белые. Своего предвзятого отношения к подсудимому никто из них и не скрывал. С первой минуты все 12 смотрели на него с гадливостью и отвращением.

Хотя всем было известно, что процесс этот - пустая формальность, однако уже самое начало дало публике повод для недовольства. На заданный в соответствии с установленным порядком вопрос председательствующего, признает ли подсудимый себя виновным, ответил не апатичный, безмолвный негр, а адвокат Вуд, которого никто не принимал всерьез: