Всеволод Иванов. Жизнь неслучайного писателя - Владимир Н. Яранцев

или «через Балканы» или, скорее всего, «через Кавказ». При этом изучение столь экзотического языка невозможно без знания материальной культуры народов данной местности, археологии, этнографии, мифологии. Словом, первая же книга Вяч. Иванова «Хеттский язык» (1955) показала в 26-летнем авторе столь великую эрудицию, что его диссертацию сразу оценили достойной степени доктора филологических наук. Но на стадии Высшей аттестационной комиссии (ВАКа) она оказалась утерянной, и защитить указанную степень он смог только в 1978 г., и то в Литве, подальше от Москвы. К тому времени Вяч. Иванов был автором уже множества работ по языкознанию, литературоведению, культурологии, написанных в русле новейших научных течений – структурализма, семиотики и т. д. Накопленные знания уже не умещались в привычные рамки, и он естественно, без усилий, выходил за границы только гуманитарного знания. Так что вполне закономерной стала его книга об «асимметрии мозга» в связи с «динамикой знаковых систем» под названием «Чет и нечет». Вниманию читателей предлагались рисованные ганглии с указанием «левых и правых нейронов», «липидов мембран археобактерий» и каких-то «эубактерий и эукариотов» и т. п. Немало работ Вяч. Иванов написал с выходом на математические методы описания с формулами и схемами (например, «Введение в описательную семантику»). Здесь явно сказался опыт занятий Вяч. Иванова математическими методами лингвистических данных, обрабатываемых компьютером. Впоследствии эти занятия плавно перешли в овладение структурализмом и семиотикой, толкующими литературу и искусство как знаковые системы.

С такой методикой все, что ни есть, переходит в поле зрения культурологии, от мелочей быта до литературы и науки, сливается в единую семиосферу, ноосферу. И тогда почти каждая из статей Вяч. Иванова становится такой «ноосферой» в миниатюре и получает сложносочиненное название вроде «Структура гомеровых текстов, описывающих психологические состояния». И начинается она не Гомером и его поэмами, а М. Бахтиным, З. Фрейдом, Д. Выготским, Э. Сепиром и С. Давиденковым, работавшими на стыке разных наук, содержит ссылки на редкие языки, например на «абхазо-адыгские слова», отмечая «хурритское влияние на раннюю греческую культуру (…) через хеттское посредничество». И заканчивается статья цитированием К. Поппера и упоминанием Ф. Кафки. Чему тут удивляться, если сам Вяч. Иванов был человеком-«ноосферой», «вундерменшем», производным от вундеркинда золотых для него 1930-х гг. Когда «лежачая» болезнь (костный туберкулез) развивала страсть к чтению, стимулируемую знакомством с высококвалифицированными интеллигентами, знаменитостями, жившими или гостившими в Переделкине. Идеальные условия для созревания редкостного интеллектуального растения и плода!

Сородителями этого «хомо интеллектуалис» были многие его взрослые знакомые. И первенство его «биологического» отца Иванова тут с годами перехватывалось «отцами» небиологическими. А вторым отцом Вяч. Иванова можно смело назвать Бориса Пастернака, ради которого он пожертвовал университетской и научной карьерой. О нем же он оставил и самые большие вопоминания, написал немало научных работ. Двадцать три года рядом с великим поэтом, который читал Ивановым свои переводы, особенно Шекспира, оценивал литературу, прошлую и текущую, знакомил с романом «Доктор Живаго», интеллектуальным от первого до последнего слова и буквы, взращивая, не ведая того, выдающегося филолога. Никак не могло такое общение пройти впустую. Совсем наоборот! А что же отец, Иванов? Все чаще они не совпадали. Первые главы «Живаго» «напомнили ему прозу Шмелева и Зайцева» с их «псевдоклассической манерой, казавшейся ему банальной». Он «воспринимал себя как человека, отличного от Пастернака по взглядам», удивляясь: «Почему он дружит со мной – революционным писателем?». А когда Иванов подарил ему роман «Мы идем в Индию», то Пастернак больше говорил о его ранних вещах и их «доставал»: «Отца это огорчало», – пишет Вяч. Иванов. Ему приходилось раздваиваться между двумя «отцами». Хотя «первого» он всегда чтил и уважал, но оставались эти отношения чисто семейными, сыновьими. О его воспоминаниях об Иванове мы уже знаем, а литературоведческие статьи его об отце выглядят хоть и блестяще, но своей «ноосферической» эрудированностью вольно или невольно охлаждают родственные эмоции, отстраняют в общий ряд литераторов ушедшей советской эпохи, где на первом месте стоит, безусловно, Пастернак. А та трагическая история с травлей поэта в 1958 г. с последующей его смертью через два года сделала Вяч. Иванова откровенным диссидентом, в одном почетном ряду с А. Сахаровым, А. Солженицыным, Р. Орловой и Л. Копелевым, на чьей падчерице (дочери Р. Орловой от первого брака) он женился и тем предопределил свой отъезд в США. Там он и умер совсем недавно, в 2017 г.

Если бы Всеволод Иванов увидел Вячеслава Иванова, сына и академика, в пору его расцвета – а Вяч. Иванов вполне мог бы тогда его воскресить и образно, и физически, зная древние культы и обряды, Н. Федорова и В. Хлебникова, как он воскресил хеттский язык, – то, возможно, вспомнил бы свой первый настоящий, лучший, единственный, рассказ «Дитё». И поразился бы его пророческой силе. Как и его Кома, этот «белоглазенький и белоголовенький» младенец родился как будто бы от одних родителей, но вскармливали его другие: сначала киргизка из «дикой и нерадостной Монголии» – «зверя», а потом любой, кто встретится на пути этого «белогвардейско-киргизского» Васьки. Ибо родителями его теперь был весь «партизанский отряд Красной гвардии товарища Селиванова», и как он постановит, так и будет. В 1930–1940-е гг. таким «Отрядом» для Комы стала группа писателей из писательского дома в Лаврушинском переулке и из Переделкина, и «дитё» быстро выросло в доктора наук и академика по сути, а не по званию. Вяч. Иванов перерос Вс. Иванова, обогнал по объему знаний, будто прочитал и изучил всю их огромную библиотеку. Да он и сам уже был «библиотекой», кладезем знаний, о которых когда-то сам Иванов так мечтал.

И конечно, Вс. Иванов написал бы тогда «Дитё-2» о своем чудесном сыне, где были бы и Пастернак, и Шкловский, и Горький и все-все-все, кто взрастил двух этих «детей» русской литературы и культуры. Были бы родители достойные. И не скудела бы Россия на них, испытывающая подчас соблазн иных путей. А о том, что может произрасти на ее благодатной почве, мы и пытались рассказать в этой книге о Всеволоде Иванове. Писателе, конечно же, неслучайном, как неслучайно вскормившее его Отечество.

Основные даты жизни и творчества Вс. В. Иванова

1895, 12(24) февраля – родился в с. Лебяжьем Павлодарского уезда Семипалатинской губернии. Отец Вячеслав Алексеевич – рабочий, учитель, знаток восточных языков, учился в Лазаревском институте (Москва), имел родственные связи с сибирскими казаками. Мать вела родословную от польских ссыльнокаторжан и казахов. Документальных свидетельств о происхождении писателя почти не сохранилось, автобиографии содержат противоречивые сведения.

1908–1909 – учится в Павлодарском низшем сельскохозяйственном училище.

1910–1912 – работает наборщиком в типографии г. Павлодара, отправляется в странствия по городам и селам Западной Сибири и Урала (Омск, Петропавловск, Курган, Екатеринбург и др.); выступает в самодеятельном цирке А. Г. Коромыслова клоуном, фокусником («факир Бен-Али-Бей»), борцом, исполнителем скетчей, куплетов и т. д.; читает книги по мистике и йоге, пишет пьесы для балаганных представлений.

1913 – работает в типографии Кочешева в Кургане; входит в литературный кружок поэта, крестьянина-самоучки