Самая страшная книга 2014-2025 - Ирина Владимировна Скидневская

– Мария Максимовна, послушайте…

– Нет, Олежек, ты послушай. Я все помню. Помню, какое у тебя лицо было, когда ты приехал, а я сказала, что Иришка на ивээл. Дурочка моя ненаглядная! А еще ведь до того-то тебя подкалывала. Привился, мол, Жилин, весь такой правильный, зубы сводит. Но ведь это она не со зла. Любя. Любя, понимаешь? А ты прими, Олежек. Ради бога, прими как есть. По-другому уже не будет!

Жилин, грустно усмехаясь, покачал головой. Можно было догадаться, что этим все кончится. Нет, он, конечно, не осуждал Иркину мать и даже жалел в глубине души. Разве человек виноват, что в голове у него все перепуталось, ум зашел за разум, а навязчивые идеи полностью завладели сознанием?

Жилин поднялся из кресла и подошел к окну. Встал у подоконника, заставленного бесчисленными геранями, фиалками, кактусами и бог знает чем еще. Потом задумчиво прошагал к серванту и вгляделся в одну из их с Иркой совместных фотографий. На Красной площади, у ГУМ-катка.

Вот они – Давид и Голиаф во всей красе. Ирка – на две головы ниже Жилина, стройная, красивая, раскрасневшаяся на морозе – стояла в коротком полушубке, джинсах и высоких сапогах. Карие глаза тепло блестели.

Рядом с сервантом на стене висела репродукция Айвазовского в дешевой «позолоченной» раме под старину. «Девятый вал». Вершина творчества прославленного живописца, жемчужина Государственного Русского музея, выдающееся полотно о борьбе со стихией и т. д. и т. п. Несколько человек, потерпевших кораблекрушение, отчаянно вцепились в обломок мачты, а на их головы вот-вот обрушится мощная, разрушительная волна. А там, позади волны, из-за туч уже выскальзывает солнце, но увидят его лишь те, кто выстоит, выдержит натиск природы.

– Девятый вал, а за ним – надежда, – задумчиво произнес Жилин.

Он снял картину и перевернул, прочел на обороте – «Ирке от Жилина. Июнь 2015».

– А что, если нет надежды? – глухо спросила Иркина мать. – И после девятого вала десятый. А потом одиннадцатый. И ни спасения, ничего.

– Ладно, Мария Максимовна. – Жилин повесил картину на место. – Вы простите, я пойду. Ирке надо помочь, и если вы не знаете, где она, то…

– Знаю. Знаю, где она. На кладбище. Ириша на кладбище.

Даже эти страшные, безумные слова она сказала, глядя куда-то сквозь. Сказала глухо, без выражения, безразлично. А вот Жилин такого уже не выдержал – терпение лопнуло, лицо перекосило злобой.

– Дура! – яростно выкрикнул он, подскочил к Марии Максимовне и замахнулся, собираясь ударить.

А та только зажмурилась, сжалась в комок, как собачонка, и все так и стояла, когда Жилин уже захлопывал за собой дверь.

8

Снегопад бушевал весь день, и к вечеру город оказался погребен под белой толщей. Дороги сровнялись с тротуарами, во дворах будто сами собой выросли снеговики, а припаркованные вдоль домов машины оказались забаррикадированы метровыми снежными насыпями, оставшимися после проезда снегоуборщика.

Цивилизованный григорианский мир готовился встречать Новый год, и всё вокруг притихло в томительном ожидании. В окнах мигали гирлянды и телевизоры, на темных балконах вспыхивали огоньки сигарет, где-то за домами уже вовсю грохотали фейерверки, бесцеремонно руша волшебную «михалковскую» тишину.

«Говорят, под Новый год, что ни пожелается…»

Навстречу в продолжение стихотворения показался метр с кепкой мужичок в костюме Деда Мороза. Весь вываленный в снегу, с перекошенной белой бородой и зажатой в руке красной шапкой, он удивленно уставился на Жилина снизу вверх, словно на какого-то ледяного тролля, а потом с пьяной искренностью посетовал:

– Из-за леса, из-за гор навернулся я в сугроб.

Жилин ничего не ответил, только оттолкнул пьяного в сторону. Тот повалился в снег, но не обиделся и, лежа на спине, затянул «Кабы не было зимы».

– Мама, смотри – Дедушка Мороз! – обрадовался какой-то карапуз у подъезда. Чуть подумал и добавил: – Отдохнуть прилег. А он к нам, да?

– Надеюсь, что нет, Лешечка. Идем домой.

Жилин пребывал в отвратном настроении, совершенно не понимая, что делать дальше. Дозвониться до Ирки по-прежнему не получалось, а ее дура-мать чуть не заставила поверить в свои сумасшедшие бредни. Может, безумие было заразным, как ковид? Или еще заразнее? Может, важней надевать не медицинскую маску, а шапочку из фольги? Или что там теперь носят конспирологи и параноики? Хотя нет, вряд ли. Как говаривал Папа из Простоквашино – с ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют.

В подъезде привычно пахло морозом и гнилью. Жилин успел сунуть ногу в закрывающиеся двери лифта, и внутри увидел вездесущую уборщицу с пухлым пакетом в руках. Поначалу даже не узнал ее без швабры, а когда узнал, то не нашел ничего лучше, чем буркнуть:

– Опять окна пооткрывали.

– Ваняет. Нада праветриват.

Неприязнь явно была взаимной, находиться в обществе друг друга не хотелось ни Жилину, ни уборщице. Поэтому, когда поднимающийся лифт дернулся и замер с закрытыми дверьми, оба встревоженно вздрогнули, уборщица – сильнее.

– Нелся, нелся, ни смагу, – пробормотала она и застучала пальцем по кнопке диспетчера. – Але. Лиф сасрял. Сасрял лиф!

– Застрял лифт? Принято. Высылаю мастера, – деловито отозвалась диспетчер и почему-то хихикнула.

– Ага, – хмуро заметил Жилин. – Высылает она, конечно. Пьют, небось, с этим мастером, а нам здесь час сидеть.

– Нелся час! Ни смагу! – перепуганно вылупилась уборщица.

Растерянно засуетилась, заметалась на месте, а потом вдруг кинула пакет в угол и, безостановочно твердя «нелся» и «ни смагу», принялась раздеваться.

– Эй, ты что?! Чокнулась?!

– Нелся. Ни смагу.

Под ноги полетела зимняя спецовка с наименованием жилконторы, следом серая шерстяная кофта, а поверх нее вишенкой на торте упал лифчик. «Уборщицы топлес» – такой слоган годился для рекламы какого-нибудь элитного жилого комплекса, но совсем не скрашивал нынешнюю ситуацию.

– Да стой, дура! Прекрати раздеваться!

Чувствуя себя абсолютно по-идиотски, Жилин инстинктивно отступил и вжался в стену. Брезгливо подумал: «Еще и горбатая», словно, кроме горба, его все устраивало. А уборщица согнулась в три погибели на манер гюговского Квазимодо и, взглянув на Жилина, жалобно выдавила:

– Ни магу тирпет.

Она схватила свою спецовку и торопливо закусила рукав, когда горб вдруг шевельнулся. Уборщица взвыла и скрутилась в комок. Тощие обвисшие груди прижались к коленям, лицо исказилось невыносимой мукой, серые зубы болезненно оскалились. Горб шевельнулся снова, наливаясь – ему явно хотелось чего-то большего.

– Глюки. Просто глюки. От таблеток, – задыхаясь, прошептал Жилин и, не переставая таращиться на скрюченную уборщицу, застучал наугад по всем кнопкам сразу.

– Але. Да. Я же сказала – мастер идет, – включилась диспетчер. Прозвучало это довольно пьяно.

Горб тем временем с нарастающей силой рвался наружу. Яростно бился под кожей, а та все натягивалась и натягивалась, пока наконец с хрустом не лопнула. Уборщица снова взвыла,