Сезон бойни - Дэвид Герролд

Она рассмеялась и пошлепала в ванную. В мягком лунном свете она казалась привидением. У нее были самые длинные ноги. Она была высокая, атлетически сложена, выше меня ростом и почти такая же мускулистая, как и я. И при этом – сексуальна.

Мне нравилось быть в постели с человеком, который не боялся и не стеснялся возвращать ласки. Я любил ее агрессивность, ее энтузиазм и готовность трудиться сразу за двоих, которой она делилась только со мной. Только с Лиз я мог полностью расслабиться и позволить кому-то еще контролировать ситуацию, не ощущая при этом опасности. Осознание того, как сильно я ее люблю, захлестывало меня волнами, накатывающими одна за другой. Может быть, поэтому нам было так хорошо вместе.

Иногда это был даже не секс, а борцовский матч. Она любила быть сильной, а я любил ее такой – обволакивающей и сильной. Я растворялся в ее физическом превосходстве. А иногда бывало наоборот, и я становился суперменом, скользящим на серфе по огромной розовой волне океана женственности, проваливаясь и взлетая на крутых «русских горках» потрясающего секса, мощный и сильный, стремящийся вперед сквозь влажный экстаз, словно ревущий дракон, пока мир не взрывался вокруг нас обоих. А иной раз была просто… нежность. Молчаливая, без единого слова… просто тихое пространство между нашими глазами. Стояла тишина, потому что ничего не надо было говорить. Когда я смотрел в ее глаза, мир исчезал. Исчезали различия между мужчиной и женщиной. Исчезал секс. И все те глупые роли, которые мы вынуждены играть. Все это существовало где-то еще. А мы становились половинками нашего "я".

Когда Лиз вернулась, она не стала забираться ко мне в рубашку, а просто скользнула под одеяло, прижалась ко мне и, обвив меня своими длинными гибкими ногами и руками, замурлыкала: – Отдать тебе рубашку?

– Нет, мне и так удобно. А тебе?

Я слишком хорошо чувствовал себя, чтобы пошевелиться. Мне не хотелось вылезать из рубашки.

– Со мной все прекрасно.

Некоторое время она нежно поглаживала меня, ее рука скользила вверх и вниз по моему бедру, спине, боку.

– Тебе хорошо.

– Тебе тоже.

– Твоя кожа как шелковая, – хихикнула она.

– По-моему, это полагалось бы сказать мне, – возразил я.

– А может, какому-нибудь из твоих мальчиков?

– О, даже так? – сказал я. Это навело меня на-одну мысль. – Эй, у меня к тебе вопрос.

Мой тон был достаточно серьезен, чтобы движение ее руки вниз по моему телу остановилось. Я поднес ее руку к своему лицу, чтобы поцеловать кончики ее пальцев.

– Что? – спросила она.

– Какая разница между половым извращением и чувственностью?

– Очень простая, – ответила Лиз. – Перо чувственно. А целая курица – это уже извращение.

– Да, но как узнать, когда переходишь грань?

Она задумалась. Отвела глаза, словно надеялась найти в пространстве бегущую строку с подсказкой, но явно ничего там не увидела.

– Я не знаю. Не думаю, что это вообще можно заметить, пока не перейдешь. – И потом добавила: – Мне все равно. Я люблю заниматься извращениями с тобой.

– Значит, мы извращенцы?

– По-моему, да. Мне кажется, что мы опустошили целый курятник. С тобой все в порядке?

Ответ был очевиден для нас обоих. Но тем не менее я заявил: – Даже не могу представить себя говорящим тебе «нет». Что бы ты ни захотела, дорогая, мой ответ будет: да. Мне нравится заниматься половыми извращениями с тобой.

– М-м-м-м, – одобрительно промурлыкала Лиз и обмякла в моих руках. – Отлично. Давай поизвращаемся еще немножко.

В конце концов мы исчерпали до конца свои силы и заснули. А потом было утреннее солнце, золотое и бодрящее, заливавшее комнату нестерпимо ярким светом. Лиз вышла из ванной обнаженная, вытирая полотенцем волосы.

– Доброе утро, соня.

Я зевнул и оглянулся вокруг в поисках своих часов.

– Который час?

– Не беспокойся, Шон перенес все наши встречи на полдень.

– Почему ты меня не разбудила? – спросил я, сев на кровати, скрестив руки на груди, стыдясь показаться ей в своей/ее ночной сорочке. Потом понял, что я делаю, и, смутившись, опустил руки.

Она засмеялась.

– Ты выглядел таким хорошеньким, когда спал в ней, что мне не хотелось тебя будить. – Она подошла к кровати и поцеловала меня, только слегка мазнув губами. Я схватил ее за руку и повалил на себя.

– У меня возникла идея, – сказал я. – Если ты пообещаешь не кричать об этом во все горло, я покажу тебе, как сильно могу высунуть язык.

Насмеявшись вдоволь, она обняла меня и поцеловала – на этот раз как полагается. Она прижималась ко мне и целовала меня до тех пор, пока последняя капля крови не отлила от моего мозга. Полотенце упало на пол, забытое, а она легла в постель рядом со мной, и мы обвились вокруг друг друга. Какое-то время говорили только наши пальцы.

– У нас есть время?

– Молчи и целуй меня.

Я подчинился превосходящей силе. Ну, превосходящей идее, во всяком случае. После еще более продолжительного молчания мы остановились, чтобы отдышаться.

– Вот теперь я могу ответить на твой вопрос.

– Какой?

– Помнишь, однажды ты спросил, почему я люблю тебя?

– Я очень боялся за тебя. За нас.

– Не бойся, – сказала она, радостно пришпилив меня к кровати. – Потому что теперь я наконец знаю ответ. Настоящий ответ. Ты готов? Я назову истинную причину, почему так сильно люблю тебя, мой сладкий маленький мальчик в мамочкиной ночной рубашке. Частично потому, что мне нравится, как ты краснеешь, но в основном потому, что с тобой лучше играть, чем с кем бы то ни было.

Я ошеломленно уставился на нее.

– Ты не шутишь?

– Нет, не шучу. – И она поцелуем поставила точку – Ты не боишься и не стыдишься. Ты так же сильно любишь играть, как и я. – Она застенчиво улыбнулась. – Иногда у меня возникают глупые, извращенные желания – они ничего не значат, но мне все равно хочется их удовлетворить. Ты единственный мужчина из всех, кого я знаю, который хочет разделить их со мной. Ты прелесть, Джим, потому что не боишься показаться глупым. Поэтому я тоже могу быть глупой рядом с тобой. А кроме того, ты выглядишь лучше меня в моей ночной сорочке.

– Нет, хуже, – возразил я. – На тебе она оттопыривается в двух местах, а на мне только в одном.

– Это дело вкуса, – сказала Лиз, и по какой-то причине это показалось нам таким смешным, что мы начали смеяться и не могли остановиться.

Мы хохотали так сильно, что едва не задохнулись. Пароксизм веселья унес нас безнадежно далеко. Каждый раз, когда кто-нибудь останавливался, чтобы перевести дыхание, смех другого снова заражал обоих. Она лежала на мне и ничего не могла поделать с собой, а истерические спазмы накатывали на нас волна за волной. Мы смеялись, хихикали, хохотали, икали, задыхались, изнемогая от беспричинного смеха.