Волчицы из Машкуля - Александр Дюма

Шум затихал с такой быстротой, что можно было предположить, будто его и в самом деле производила убегавшая косуля.

Было слышно, что Жан Уллье удаляется в том же направлении.

Затем все стихло.

Путешественник прислонился к стволу дуба и принялся ждать.

Прошло минут двадцать, как вдруг рядом с ним раздался возглас:

— Идемте!

Он вздрогнул; голос принадлежал Жану Уллье, только егерь подошел настолько незаметно, что в ночной тишине даже не слышно было его шагов.

— Ну что там? — спросил путешественник.

— В зарослях никого! — заметил Жан Уллье.

— Никого?

— Кто-то там был… Но этот негодяй знает лес не хуже меня.

— И вы не смогли его догнать?

Уллье отрицательно покачал головой, словно ему было трудно признаться вслух, что от него кто-то смог ускользнуть.

— И вы не знаете, кто бы это мог быть? — продолжил путешественник.

— Подозреваю, что он пришел оттуда, — ответил Жан Уллье, показав рукой в сторону юга, — но в любом случае можно сказать, что он большой хитрец.

Затем, увидев, что они вступили на лесную опушку, он сказал:

— Вот мы и пришли.

В самом деле, Марк увидел перед собой ферму Ла-Банлёвр.

Жан Уллье внимательно оглядел дорогу в оба конца.

На всем своем протяжении, насколько хватало глаз, дорога была свободной.

Он один пересек дорогу, подошел к воротам и открыл их своим ключом.

Ворота отворились.

— Идите! — сказал он.

Метр Марк быстрым шагом в свою очередь пересек дорогу и скрылся в распахнутых воротах.

Ворота закрылись позади двух мужчин.

Чья-то неясная фигура показалась на крыльце.

— Кто там? — спросил властный женский голос.

— Это я, мадемуазель Берта, — ответил Жан Уллье.

— Мой друг, вы не один?

— Со мной господин из Парижа; он желает поговорить с Малышом Пьером.

Берта спустилась с крыльца и подошла к прибывшему.

— Идемте, сударь, — сказала она.

И девушка провела метра Марка в скромно обставленную гостиную, где был, однако, до блеска натерт паркет, а занавески сияли ослепительной белизной.

Рядом с камином, в котором плясали языки пламени, был накрыт стол.

— Садитесь, сударь, — произнесла самым любезным тоном девушка; при этом ее голос прозвучал по-мужски твердо, что придало особую выразительность всему ее облику. — Вы, наверное, проголодались. Пейте и ешьте. Малыш Пьер отдыхает, но он распорядился разбудить его, если кто-нибудь прибудет из Парижа. Вы из Парижа?

— Да, мадемуазель.

— Я зайду за вами через десять минут.

И Берта выскользнула из гостиной словно призрак.

Путешественник несколько секунд не мог прийти в себя от удивления. Будучи от природы наблюдательным человеком, он еще ни разу не встречал девушки, в которой сочеталось бы столько грации и обаяния с поистине мужской решительностью и волей.

Ему показалось, что перед ним предстал переодетым в женское платье юный Ахилл, еще не успевший увидеть сияние меча Улисса.

И, либо под впечатлением только что увиденного, либо погрузившись в свои мысли, он так и не притронулся к ужину.

Девушка вскоре вернулась.

— Малыш Пьер готов вас принять, сударь, — сказала она.

Гость встал и пошел следом за Бертой. Чтобы осветить лестницу, она держала в руках, подняв ее высоко над головой, небольшую лампу, выхватывавшую из мрака ее лицо.

Он не мог оторвать глаз от ее прекрасных волос и красивых черных глаз, матовой кожи, покрытой здоровым молодым загаром; он не переставал восхищаться ее твердой и легкой походкой, напоминавшей поступь богини.

И с улыбкой, вспоминая Вергилия, который воплощал улыбку античности, он прошептал:

— Incessu patuit dea![6]

Девушка постучала в дверь одной из комнат.

— Войдите, — ответил женский голос.

Дверь отворилась, и девушка с легким поклоном пропустила вперед путешественника. Можно было заметить, что послушание не было главной ее добродетелью.

Путешественник прошел вперед, дверь за ним захлопнулась; девушка осталась снаружи.

XIX

НЕМНОГО ИСТОРИИ НИКОМУ НЕ ПОВРЕДИТ

По узкой, казалось, вырубленной в стене лестнице путешественник поднялся во второй этаж; когда перед ним распахнулась дверь, он увидел большую комнату, недавно построенную: стены ее были мокрыми от сырости, а из-под тонкого слоя штукатурки проглядывали голые доски.

И в этой комнате на грубо сколоченной сосновой кровати лежала женщина; в ней он узнал госпожу герцогиню Беррийскую.

Теперь все внимание метра Марка было приковано только к ней.

Жалкая постель была застелена бельем из тончайшего батиста, и только по роскошным белоснежным и шелковистым простыням можно было судить о том положении, какое эта женщина занимала в обществе.

Вместо покрывала кровать была накрыта пледом в красную и зеленую клетку.

Убогий камин из гипса, украшенный простой деревянной резьбой, обогревал комнату; единственной обстановкой здесь был стол, заваленный бумагами, а на них сверху лежала пара пистолетов.

На стуле, стоявшем у стола, валялся темный парик, а на другом стуле, у кровати, была набросана одежда молодого крестьянина.

На голове у принцессы был шерстяной головной убор со спускавшимися на плечи концами — такие носили местные женщины.

При свете двух свечей, стоявших на испещренном царапинами ночном столике из розового дерева, по всей вероятности случайном осколке обстановки какого-нибудь замка, герцогиня просматривала полученную корреспонденцию.

Однако большинство писем, лежавших на том же ночном столике под второй парой пистолетов, которые выполняли роль пресс-папье, еще не были даже вскрыты.

Мадам, казалось, с нетерпением ожидала прибытия путешественника, ибо, увидев его, привстала с кровати и протянула навстречу обе руки.

Путешественник с почтением приложился к ним губами, и герцогиня почувствовала, как на ее руку, которую ее верный сторонник держал в своей, упала слеза.

— Вы плачете! — воскликнула герцогиня. — Неужели вы принесли мне дурные вести?

— У меня щемит сердце, сударыня, — ответил метр Марк, — и мои слезы лишь говорят о моей преданности вам и глубоком страдании, каким я проникся, когда с огорчением увидел вас в одиночестве на какой-то вандейской ферме. А ведь я имел честь вас лицезреть…

Он не мог больше говорить; слезы застилали ему глаза.

Герцогиня закончила его фразу:

— Да, в Тюильри, не правда ли? На ступенях трона? Надо вам признаться, сударь, что там меня охраняли и мне служили гораздо хуже, чем сейчас, ибо в настоящее время мне служат верой и правдой преданные мне люди, а там меня окружали лишь корыстные и расчетливые придворные. Однако вернемся к цели вашей поездки, ибо, следует сказать, меня беспокоит ваша медлительность. Скорее выкладывайте новости, привезенные из Парижа! Они хорошие?