11/22/63 - Стивен Кинг

Из далласской газеты «Морнинг ньюс» от 12 апреля 1963 года (страница 7):

ПСИХИЧЕСКИ БОЛЬНОЙ НАНОСИТ УДАР НОЖОМ СВОЕЙ БЫВШЕЙ ЖЕНЕ И СОВЕРШАЕТ САМОУБИЙСТВО

Мак Дугас

(ДЖОДИ) В среду вечером 77-летний Дикон «Дек» Симмонс пришел слишком поздно, чтобы спасти 28-летнюю Сейди Данхилл от тяжелого ранения, но все могло закончиться гораздо хуже для всеобщей любимицы, библиотекаря Денхолмской объединенной средней школы.

Согласно Дугласу Римсу, городскому констеблю Джоди: «Если бы Дек не пришел, мисс Данхилл наверняка бы убили». На все вопросы репортеров Симмонс отвечал только одной фразой: «Я не хочу об этом говорить, все закончилось».

По словам констебля Римса, Симмонс свалил с ног более молодого Джона Клейтона и отнял у него маленький револьвер. Тогда Клейтон выхватил нож, которым нанес ранение своей бывшей жене, и полоснул себя по горлу. Симмонс и другой мужчина, Джордж Амберсон из Далласа, пытались остановить кровотечение, но безрезультатно. Клейтон умер на месте.

Мистер Амберсон, бывший учитель Денхолмской объединенной средней школы, который прибыл вскоре после того, как Симмонс разоружил Клейтона, недоступен для комментариев, но он сказал констеблю Римсу, что Клейтон – недавний пациент психиатрической больницы, – возможно, выслеживал свою бывшую жену не один месяц. Администрацию Денхолмской объединенной средней школы предупредили о возможном появлении Клейтона, и директор Эллен Докерти располагала его фотографией, но Клейтон изменил внешность, и ему удалось остаться неузнанным.

Мисс Данхилл «скорая» доставила в далласскую больницу «Паркленд мемориал». Врачи оценивают ее состояние как удовлетворительное.

Я смог повидаться с ней только в субботу. Часы, отведенные для посещения больных, проводил в комнате ожидания с книгой, читать которую не мог. В общем, значения это не имело, потому что мне всегда находилась компания – чтобы справиться о самочувствии Сейди, в больнице побывало большинство учителей ДОСШ и никак не меньше сотни учеников. Тех, кто еще не получил водительское удостоверение, привозили родители. Многие оставались, чтобы сдать кровь и возместить пинты, перелитые Сейди. Скоро мой портфель наполнился открытками с пожеланиями скорейшего выздоровления и выражениями сочувствия. А цветов на сестринском посту набралось столько, что он напоминал оранжерею.

Я думал, что привык к жизни в прошлом, но меня все-таки поразила одиночная палата Сейди размером с чулан, где царила несусветная жара. И никакой ванной комнаты – отвратительный унитаз в углу, на котором мог удобно устроиться только карлик, и полупрозрачная занавеска, обеспечивающая так называемое уединение. Вместо кнопок для поднимания-опускания кровати использовалась рукоятка, белая краска которой истерлась от прикосновений множества пальцев. Разумеется, никаких мониторов, на которые компьютер выводил бы параметры состояния организма, и никакого телевизора для пациента.

Единственная стеклянная бутылка с какой-то жидкостью – возможно, с физиологическим раствором – висела на металлическом штативе. Трубка от нее вела к тыльной стороне левой руки Сейди, где исчезала под толстой повязкой.

Но не такой толстой, как та, что закрывала левую сторону ее головы. С этой стороны частично состригли волосы, отчего Сейди выглядела перекошенной, словно ее наказали... и, разумеется, ее наказали. Врачи оставили маленькую щелочку для глаза. Щелочка эта и второй глаз на незамотанной, оставшейся в целости и сохранности стороне лица раскрылись, когда Сейди услышала мои шаги, и, пусть ее накачали лекарствами, в них отразился ужас, от которого мое сердце на мгновение сжалось.

Потом – обреченно – она повернулась лицом к стене.

– Сейди... милая, это я.

– Привет, я, – ответила она, не поворачиваясь ко мне.

Я коснулся ее обнаженного плеча, и она отпрянула.

– Пожалуйста, не смотри на меня.

– Сейди, все это не имеет значения.

Она повернулась. Грустные, затуманенные морфием глаза уставились на меня, один – сквозь дыру в бинтах. На повязке проступило отвратительное желтовато-красное пятно. Я предположил, что это кровь, смешанная с какой-то мазью.

– Имеет, – возразила она. – С Бобби Джил было совсем по-другому. – Она попыталась улыбнуться. – Знаешь, как выглядит бейсбольный мяч, со всеми этими красными швами? Так теперь выглядит Сейди. Они поднимаются вверх и спускаются вниз по всей щеке.

– Они исчезнут.

– Ты не понимаешь. Он прорезал мне щеку насквозь, до ротовой полости.

– Но ты жива. И я тебя люблю.

– Скажи это, когда с меня снимут повязку. – Глуховатым, замедленным голосом. – В сравнении со мной невеста Франкенштейна – Лиз Тейлор.

Я взял ее за руку.

– Где-то я прочитал...

– Не думаю, что я сейчас готова к литературной дискуссии, Джейк.

Она вновь попыталась отвернуться, но я удержал ее, не отпуская руки.

– Это японская поговорка. Для влюбленных оспины – что ямочки на щеках. Я буду любить твое лицо, как бы оно ни выглядело. Потому что оно твое.

Она заплакала, и я прижимал ее к себе, пока она не успокоилась. Подумал, что она заснула, когда услышал ее голос:

– Я знаю, это моя вина. Я вышла за него, но...

– Это не твоя вина, Сейди. Ты не знала.

– Я знала, что с ним что-то не так. И все равно вышла. Думаю, главным образом потому, что этого очень хотели мои мать с отцом. Они еще не приехали, и я рада. Потому что я виню и их. Это ужасно, правда?

– Если уж ищешь, кого винить, запиши и меня. Я точно видел этот чертов «Плимут», на котором он ездил, причем дважды, и, наверное, еще пару раз краем глаза.

– На этот счет ты не должен чувствовать себя виноватым. Детектив полиции штата и техасский рейнджер, которые брали у меня показания, сказали, что багажник «Плимута» набит пластинами с номерными знаками. По их мнению, он, вероятно, крал их в гостиницах для автомобилистов. И у него нашли множество наклеек и... как они там называются...

– Переводные картинки. – Я думал о той, что обманула меня в «Кэндлвуде». «ВПЕРЕД, ТОРОПЫГИ». Я допустил ошибку, приняв постоянно попадавшийся мне на глаза красно-белый «Плимут-фьюри» за еще одно проявление гармонизации прошлого. Мне бы следовало сообразить, что это не так. И я бы сообразил, если бы половину моего разума не занимали мысли о Далласе, Ли Освальде и Уокере. А если уж говорить о вине, часть ее лежала и на Деке. В конце концов, он видел этого человека, обратил внимание на глубокие впадины по сторонам лба.

Выброси из головы, подумал я. Это случилось. И ничего уже не изменишь.

Но если на то пошло, возможность второго захода оставалась.

– Джейк, полиция знает, что ты... не совсем тот, за кого себя выдаешь?

Я убрал волосы с правой стороны ее лица, где они остались длинными.

– На этот счет проблем нет.

Мы с Деком дали показания тем же полицейским, которые переговорили с Сейди до операции. Детектив полиции штата едко проехался по поводу людей, которые смотрят слишком много вестернов. Рейнджер его поддержал, а потом пожал нам руки, сказав: «На вашем месте я бы поступил точно так же».

– Дек перевел стрелки на себя, а я оказался как бы не при делах. Он не хочет, чтобы школьный совет начал возражать против твоего возвращения в школу в следующем году. Мне это кажется невероятным, но сам факт, что тебя порезал безумец, может послужить поводом для отказа в продлении трудового договора по причине твоей аморальности, и Дек думает, что будет лучше...

– Я не смогу вернуться. Не смогу предстать перед детьми в таком виде.

– Сейди, если бы ты знала, как много учеников приезжало сюда...

– Это приятно, это много значит, но именно они меня и пугают. Ты не понимаешь? Думаю, мне нипочем те, кто смеется и отпускает шутки. В Джорджии одна наша учительница была с заячьей губой, и я многому у нее научилась. Она знала, как справляться с детской жестокостью. Меня пугают другие. Те, кто желает добра. Сочувствие в глазах... взгляды в сторону. – Она глубоко вдохнула, потом взорвалась: – Опять же, я злюсь. Я знаю, что жизнь тяжела. Мне известно, что в глубине сердца все так думают, но почему она должна быть еще и такой жестокой? Почему она должна кусаться?

Я обнял ее. Оставшаяся невредимой сторона лица горела и пульсировала.

– Я не знаю, милая.

– Почему ни у кого нет второго шанса?

Я прижимал ее к себе. Когда дыхание выровнялось, уложил на кровать и тихонько поднялся, чтобы уйти. Она заговорила, не открывая глаз:

– Ты говорил мне, что в среду должен увидеть что-то важное. Ты же не хотел лицезреть, как Джонни Клейтон перерезает себе горло?

– Не хотел.

– Так ты не увидел?

Я уже собрался солгать, но не стал.

– Нет.

Тут ее глаза открылись, с огромным трудом, и я понимал, что долго им не продержаться: