Избранное - Эрнст Сафонов

— Ну да, спешу — подвиньтесь! — Мансур заставил себя засмеяться. — За какую-то вшивую тридцатку — это? — И повторил на пальцах жест Бухтиярова.

— Это, это! — голос Бухтиярова был напористо-злым. — Не хочешь — каждая из трех красненьких годом обернется?!

— Спешу — подвиньтесь, — Мансур крутил на пальцах цепочку «талисмана». И роль выдерживал — улыбался: — Вы что, мужики?.. Что вы, граждане начальники?.. Так ведь напугать можно!

— Уже напуган ты, — смытое, без возрастных примет лицо Бухтиярова багровело, нездоровой краснотой заполнялись на нем морщины, складки, и вдруг стало видно, что он все же очень пожилой человек и, несмотря на свою внешнюю «спортивность», гипертоник, вероятно. Почти выкрикнул он: — Не за тридцатку будут судить, Кылысбаев! За хищение без малого двух тонн зерна! За хищение соцсобственности… народного хлеба. Вот так! А ты как попугай: тридцатка, тридцатка… Дурака строишь?

— А я, не отрицаю, тридцатку взял. По ней и мерить надо…

— Опять?

— Что «опять»? — с вызовом ответил Мансур. — Нечего мне пыль с ушей сбивать, телепередачу «Очевидное — невероятное» разыгрывать. За тридцатку — на отсидку?! Это в какие ворота?.. Вы что!

— Гизатуллин! — окликнул Бухтияров одного из сержантов. — Хватит, послушали. Уведи его! Начальник придет — решит…

Я оглянулся: на деревянном, у входа, диване одиноко белел узелок бабушки Бибинур — старика не было.

Ушел…

Быстро распрощавшись, я тоже подался на улицу.

Высокая фигура старика маячила уже вдалеке. Разгоревшееся солнце золотило всплески пыли под его сапогами. Он сильно горбатился, как будто придавлен был грузом.

Сновали, как прежде, машины, спешили — всяк по своим делам — люди. Байтиряк надежно и привычно стоял посреди теплой, зовущей к работе земли.

Я не стал догонять старика: ушел он один — значит, так ему надо…

А внука увели…

Я увидел этого парня только сегодня и больше, скорее всего, никогда не повстречаю… Но все же без него нет теперь для меня старика Мирзагитова, не будет всей полноты в моем рассказе. А потому, оглядываясь на серое, из квадратных блоков милицейское здание, я думал: что же за душой у Мансура Кылысбаева? Только ли шоферская легкость смотреть на все, как в дороге: ты в кабине — и мелькают, проносятся лица, голоса, повороты и подъемы, пейзажи, мосты, чужое горе, чужая радость, а ты дальше, дальше, ты мимо… И такая же легкость шоферской привычки: сшибать на ходу рублевки, трояки, пятерки, прочие дензнаки с тех, кому нужны твои колеса, твоя скорость, твоя грузоподъемность?

Это?

Но что-то еще ведь должно быть в нем?

Не знаю.

И, человек со стороны, приезжий, я о многом здесь, в Байтиряке, мог лишь догадываться.

Например, почему обиделся Рахматуллин, услышав, что я остаюсь ночевать у старика Мирзагитова?

Что владело стариком, когда он, не проронив ни слова, послушав разговор Бухтиярова с Мансуром, вдруг поднялся с дивана и тихо вышел на улицу?

За тем ведь и приходил, чтоб поговорить с ним, внуком любимым, и вот не стал… Что же тогда, возвратившись домой, скажет он Бибинур-эби, как объяснит?

А старший лейтенант Бухтияров, внешне молодцеватый, но пожилой, облысевший гипертоник, по-мальчишески разгуливающий в кедах и мятых простеньких брюках? В нем, разумеется, тоже есть что-то свое, глубокое, что мне было бы интересно узнать…

А я не знаю.

В киоске у почты купил байтирякскую газету «Авангард». На ее страницах теснились, разбегались, вновь сходились одни и те же, на злобу дня, слова — у б о р к а,  ж а т в а,  с т р а д а, знакомо обрамленные нестареющими призывами: п о д н я т ь  к а ч е с т в о… у с и л и т ь  т е м п ы… с к о р е е  з а в е р ш и т ь… н е  с н и ж а т ь… ш и р е  р а з м а х… у с к о р и т ь… р а в н я т ь с я  н а  п е р е д о в и к о в… В напечатанной тут же сводке колхоз «Чулпан» по итогам уборочных работ значился на третьем месте. А на последней полосе взгляд наткнулся на маленькую, из двух абзацев, заметку со знакомой подписью: У. Бухтияров, сотрудник РОВД.

Товарищ Бухтияров в лапидарной форме сообщал читателям, что в колхозе «Чулпан» имелся факт хищения зерна шофером из Уфы М. Кылысбаевым, полностью разоблаченным свидетельскими показаниями и всеми материалами дознания. После этих констатирующих строк шли более эмоциональные, выражающие отношение автора к происшедшему и его тревогу. Он делал упрек руководителям автоколонны за плохую политико-воспитательную работу в коллективе, считая, что, если бы велась она «на должном уровне», «не было бы изъянов гражданской инфантильности в поступках, подобных случившемуся», и «земля горела бы под ногами таких ловкачей, как М. Кылысбаев».

Прочитав заметку, я как бы заполнил имевшийся пробел — вроде бы лично, уже обстоятельно, побеседовал со старшим лейтенантом Бухтияровым, принял к сведению его печатно сформулированное мнение и характеристику Мансура Кылысбаева…

На другой день я уезжал, хотел пораньше в путь тронуться, но Рахматуллина поутру, к семи часам, вызывали на заседание бюро райкома, и он попросил меня подождать…

Вернулся часа через три, потный, взъерошенный, брюки на поясе под ремне складками были: это тугой живот у него вдруг опал, на глазах похудел человек.

Сидел в кабинете на своем председательском месте, переливался, краснел за его спиной шелк и бархат завоеванных колхозом знамен, и он жадно воду из графина пил, вздыхал, рассеянно говорил со мной о том о сем, но не до меня сейчас ему было. Не остыв, мыслями и чувствами он еще там, на заседании, находился… Тут кто-то позвонил — и попал под горячую руку!

— Умник ты мой дорогой, — кричал в трубку Рахматуллин, дергаясь в кресле, — я кто по-твоему? Нет-нет, ты скажи! Ах, председатель колхоза… пред-се-датель. Правда? Будем с тобой знать это. А что же, голова умная, звонишь мне тогда? Чтоб я схватил сумку с гаечными ключами и к тебе помчался… так? Чтоб воду отключил, заглушку поставил, сам гайки завинчивал… это? Ах, не-ет! Ты просто в известность… ты на всякий случай… Застраховаться — да? Алиби иметь — да? У-мница… А кто ты в нашем хозяйстве по штатному расписанию? Скажи, скажи! Не понял! Не понял, говорю, почему это председатель должен тебе сантехников вызывать. Ты мой помощник или я твой? Ты, черт возьми, личность, дипломированный специалист, работник, в конце концов, или черноморская медуза? Бывал на Черном море, видел медуз?.. Хорошо, первая путевка твоя, специально пошлем! Посмотришь — и пусть тебе там, на морском берегу, стыдно станет, если тут не стыдно… Хватит-хватит, дорогой, слышал уже. Воду перекрыть, аварийщиков вызвать, самому не отлучаться, пока не ликвидируете. Привет!

Откинулся на спинку кресла, выдохнул шумно, будто остатки горячего пара из своего клокочущего «котла» стравил; произнес, бодрясь:

— Так живем. То нас, то мы!

Открылись в натянутом смешке, посверкивая золотыми коронками, белые, тесно подогнанные друг к дружке зубы, и, согнав смешок с губ, сказал Рахматуллин:

— Я на флоте служил, в боцманской команде. Известно тебе, как на корабле медяшки драят? До безумного полыханья, ярче солнца! Вот так меня сегодня драили…

И двумя-тремя выразительными фразами он пояснил  к а к… Мне понятно стало, всю картину представил. На бюро, оказывается, присутствовали заведующий отделом обкома и высокого должностного ранга товарищ из Совмина республики: так что, применительно к флотской субординации, Рахматуллин в погонах, скажем, капитан-лейтенанта, вызванный на ковер, стоял навытяжку перед «адмиралами». И те метали громы-молнии! В хозяйстве, мол, наивысшая по району, по зоне даже, урожайность колосовых, а учет зерна так поставлен — можно машинами на сторону вывозить… Ах, всего один случай?! А вы хотите, чтоб их больше было, а может, и было больше, коли есть каналы для утечки… Решение обкома и Совмина по этому вопросу — не для нас?.. Выговор председателю. Строгий! С занесением!..

Семь потов согнали, ограничившись устным взысканием: поставили «на вид». Первый секретарь райкома помог — поддержал добрым словом.

И мне впрямь это отчетливо виделось: толстый, с мокрыми разводами на белой рубахе Рахматуллин стоит на виду у многих в роли ответчика, и большие округлые глаза его сухо, обреченно гаснут, теряя свой обычный блеск, они темнеют, затягиваемые обидой и му́кой. И страшная мука в том заключалась, что сам он, любитель говорить, п р о и з н о с и т ь, не умеющий подолгу молчать, здесь должен был именно терпеливо молчать, выслушивать, молчать и выслушивать… Пока не сказали: «Ступайте… вы свободны… Переходим к следующему вопросу, товарищи!»

Рахматуллин распахивает створки окна — и моторный рев с дороги ударяется о стекла книжных шкафов: они сердито звенят.

— Конец дождям, — говорит он. Потягивается с хрустом, и живот его из обвислого становится привычно круглым. — Самое время позавтракать… пошли!