Призраки в Сети - Чарльз Де Линт

— Подождите секунду…

Но я ухожу вниз по лестнице, прочь из его жизни.

У Кристи насчет этой всеобщей забывчивости есть своя теория. Разумеется, у бедняжки Кристи на все найдутся теории, но в этой, пожалуй, есть некоторый смысл. Уже не помню, как получилось, что мы об этом заговорили. Я вообще не собиралась заговаривать с ним в то утро. Занавески задернуты, в их квартире тихо и сумрачно. Я незаметно туда проскальзываю. Думала, они оба еще спят, — просто пришла постоять у их кровати, как и полагается тени, убедиться, что с ними все в порядке. Я не вижу Кристи, лежащего на диване в гостиной, пока до меня не доносится его голос из темноты.

— Я хотел еще раз поблагодарить тебя за то, что ты спасла мою девочку, — говорит он. — Я так волновался.

Он называет Саскию своей девочкой. А она его — своим мальчиком. Я подозреваю, что они и в восемьдесят лет будут так друг друга называть. Во всяком случае надеюсь.

— Не стоит благодарности, — отвечаю я. Я сажусь на стул с гнутой спинкой, так что мы с Кристи теперь можем видеть друг друга, и ему для этого не надо вставать с дивана. — Она мне нравится, и я тоже не хотела бы, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое.

— Правда? То есть, я имел в виду, она тебе правда нравится?

— А почему бы и нет?

— Ну, потому что ты — моя тень. Поэтому я и думал, что она тебе не понравится.

— То есть потому, что я должна быть полной твоей противоположностью?

Он молча кивает.

— Боже мой, как ты не понимаешь! — с досадой говорю я. — С тех пор как нам было семь лет, прошло немало времени. У тебя была возможность снова приобрести дурные привычки, а у меня — научиться чему-то хорошему.

— Значит, ты считаешь, что мы теперь больше похожи, чем отличаемся друг от друга?

Мне хочется ответить: «Нет. Потому что ты настоящий, а я — нет». Но сейчас мне что-то не хочется говорить об этом. И еще мне не хочется, чтобы он подумал, что мне себя жалко.

— Я думаю, мы как близнецы, — отвечаю я. — Каждый из нас — отдельная личность, но мы все же связаны одновременным рождением. Каждый из нас понимает, что думает и ощущает другой. Мы чувствуем друг друга, как бы далеко друг от друга ни находились.

И это правда.

Он улыбается:

— Я никогда понятия не имею, что ты думаешь.

— Это потому, что я чертовски загадочная! — смеюсь я.

— Кристиана Три, — говорит он и тоже смеется. — Значит, ты мисс Дерево.

Когда я вопросительно поднимаю брови, он объясняет:

— Саския мне сказала.

— Она раскрыла тебе все мои тайны или хоть что-то оставила мне?

— Она была очень сдержанна. Говорит, что это не ее тайны и она не вправе их выдавать.

— Я предпочла бы, чтобы люди вообще не думали обо мне, — отвечаю я не совсем впопад.

— Почему?

Я пожимаю плечами:

— Жизнь как-то проще, когда она анонимна, когда никто от тебя ничего не ждет.

— Тебя не так просто забыть, — говорит он. — Вот Боджо, например, видел тебя всего однажды, но сразу запомнил.

— Может быть, я тогда совершила что-нибудь из ряда вон выходящее.

— Да? — улыбается Кристи.

— Не знаю. Возможно, и нет. Я знаю, что люди лучше запоминают меня именно тогда, когда я веду себя в точности как они. А те, при ком я внезапно улетучивалась в Пограничные Миры, увидев меня еще раз, как правило, не узнают. — Я на некоторое время задумываюсь. — Я напоминаю им всю эту историю с исчезнувшими людьми.

— Это защитный механизм сознания, — говорит Кристи. — Он закрепился на видовом уровне. Иногда он срабатывает у отдельных личностей, иногда все общество заставляет себя что-то забыть.

— Это согласуется с твоей теорией Условного Мира?

Он кивает:

— Мир Как Он Есть существует для большинства людей потому, что они договорились думать обо всех исключениях как о чем-то невозможном.

— Так кто же это решает?

— Уж конечно, не один человек, — говорит он. — Это нечто, что вплетается в ткань общества в целом. И разумеется, бывают вариации. Вот почему существуют религиозные секты. Они все договорились о разных концепциях того, каким является этот мир. Эта их договоренность о разных взглядах на Мир Такой Как Он Есть — отправная точка их верований. Это то, что их сближает между собой.

— Итак, никто не помнит, что эти люди исчезли, потому что это противоречит представлениям о том, каким должен быть этот мир.

Это не вопрос, но Кристи отвечает на это своим собственным вопросом:

— У тебя есть лучшее объяснение?

— Кроме надежно спрятанной огромной круговой поруки?

Он кивает.

— Вообще-то, нет, — говорю я. — Но почему, например, ты помнишь?

О себе я не спрашиваю, потому что заранее знаю ответ: я не принадлежу к Условному Миру. Учитывая мое происхождение, мой образ жизни, меня пришлось бы лечить, если бы я не признавала этого.

— Есть разные причины тому, почему люди помнят, — отвечает он. — Кто-то, подобно Джилли, просто изначально ждет от мира больше, чем видно невооруженным глазом, поэтому она никогда не удивляется, если что-то выходит за установленные рамки. Холли не забудет, потому что в ее жизни теперь слишком много волшебного. Хотя бы то, что у нее партнер по бизнесу — домовой. Что касается меня, раньше я помнил, потому что писал. Но это ненадежно. Между словами на бумаге и тем, что они описывают, — огромная дистанция. К тому же часто вмешивается разум и пытается убедить меня в том, что ничего этого не было.

— Но в твоих книгах…

— По какой-то причине в те часто анекдотичные свидетельства, которые я собираю для своих книг, мне верится даже больше, чем в то, что я испытал сам. Например, как много мне потребовалось времени, чтобы осознать, что ты существуешь.

— Но я тебе совсем не помогала.

Он улыбается:

— Это правда. Но мы ведь и ожидаем от сверхъестественного, чтобы оно было таинственным и говорило с нами загадками.

— А теперь? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— У меня все чаще бывает возможность, что называется, потрогать сверхъестественное руками. Я уже не могу чему-то не поверить, что бы мне ни нашептывал голос разума, будь он проклят.

Тут я начинаю хихикать, и он не понимает, в чем дело.

— Что?

— «Потрогать руками», — повторяю я и смеюсь уже в голос. Он все еще тупо смотрит на меня, ничего не понимая, и тогда я сквозь смех выдавливаю: — Ты и Саския, — после чего разражаюсь громким хохотом.

— О господи!

Ему приходится ждать, пока я снова возьму себя в руки.

Сама не знаю, с чего это я веду себя так легкомысленно. Должно быть, это от облегчения: вот нас занесло бог весть куда, а мы все-таки выжили, и даже не только выжили, а еще и умудрились исправить то, что, казалось, было непоправимо испорчено. Так ли уж часто это бывает в этом, да и в любом другом мире?