Кавказская война. - Ростислав Фадеев

Слова эти доказывают, во всяком случае, что брошюра попала в цель и не есть плод личных соображений; я решился написать ее именно потому, что встречал единомыслие в большинстве людей, способных идти в своих заключениях далее общих мест. Сила руководящей мысли брошюры состоит в том, что она указывает определительно единственный выход из ложного круга, в котором бьются бесплодно, не живя и не умирая, сорок слишком миллионов близких нам людей, в котором они не могут никогда жить и не могут уже умереть. В этом ложном круге решается не только их судьба, но и наша, потому, что государство, в исключительном смысле государства — случайно сколоченной исторической загородки — держится до сих пор благополучно только в Азии, в Европе и Америке пора его уже проходить, и слава богу!

Откровенно сказанное слово бросило в почву семя, которое теперь уже не заглохнет. Но с тем вместе возник ряд недоразумений. Постараюсь разъяснить немногими словами главные из них.

ПЕРВОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Некоторые вывели из написанного мною такое заключение, что прямо национальная политика повела бы нас к постоянному военному напряжению, даже в мирное время. Никогда я не думал и не говорил ничего подобного. В «Вооруженных силах» я выразился ясно: «На войне бывает силен только тот, кто бережет свои средства во время мира». В своих военных сочинениях я постоянно имел в виду сокращение, а не увеличение бюджета на армию; никогда я не предлагал сформирования новых сверхкомплектных сил и считаю их ненужными. Я думаю, что полковой состав должен быть увеличен у нас до 4 батальонов — на счет мертвых сил местных войск; приращения тут нет. Я выставляю мысль об ополчении, указывая в то же время на сокращения для покрытия этого расхода, по двум причинам: во-первых, потому, что все большие войны нынешнего столетия, без исключения, доказали необходимость ополчения, замена же его остатком бессрочных, при нынешней пропорции набора и невозможности найти офицеров, есть не более как игра в слова; во-вторых, потому, что только учреждением ополчения мы можем восстановить прежнее отношение наших сил к европейским; последние повысились в текущее десятилетие настолько же, насколько наши понизились, вследствие принятой новой военной системы. Для наглядности это понижение можно показать таблицей.

Для войны в Европейской России, за исключением Кавказа и других дальних окраин, у нас было до парижского мира, считая для краткости только пехотные батальоны:

7 дивизий 12 батал. (с карабинерной) 84 бат. 18 «16 ««« 360 « 444 бат. Во время войны формировались, по мере надобности, 5 и 6 батальоны резервные, 7 и 8 запасные, для которых существовали кадры в виде 5 резервного батальона. Масса эта составляла 432 « Итого (без стрелков и саперов) 876 бат.

Несмотря на такую громадную силу, в 1855 году все-таки понадобилось ополчение.

Писавши с памяти, я ошибаюсь, может быть, несколькими батальонами, но не более как несколькими; для наглядности разница нечувствительна.

Ныне никаких резервов нет и не имеется в виду. Действующая армия в Европейской России, составляющая всю нашу силу, за исключением 6 дивизий на Кавказе, имеет в итоге, на случай европейской войны, 41 дивизию 12-батальонных 492 бат. — вместо 876.

Имел ли я причину говорить об ополчении (стоящем так дешево) и об обращении местных, т. е. мертвых для войны сил, в действующие?

Все прочее в Вооруженных силах относится к качеству, а не к количеству войск.

Из этого, кажется, вовсе не следует, чтобы я желал соразмерять напряжение русских сил и русского бюджета с размерами славянского вопроса. Какова бы ни была наша политическая система, нам нужно в этом отношении известное равновесие с Европой, как было прежде (равновесие, которого, по моему мнению, можно достигнуть при правильной системе, ставящей на первое место армию, а не администрацию, не с повышением, а с понижением военного бюджета). Россия единственное европейское государство, которому ежегодное приращение населения идет впрок, в котором это приращение остается. С каждым днем мы делаемся относительно сильнее. Руководясь неизменной национальной политикой, действующей постепенно, пользующейся каждым удобным временем, Россия имеет достаточно средств для какой бы то ни было разумной задачи, не истощая себя безвременно. Я никогда не отступал от мысли, высказанной в начале этого параграфа — «на войне силен только тот, кто бережет свои силы в мирное время». Но я не забывал также, и ни один русский не должен забывать, что для нас армия имеет более значения, чем для кого бы то ни было. Токвиль сказал совершенно верно: «История так поставила Россию, что ей постоянно приходилось создавать себя штыком, как Америка создавала себя лопатой. Теснимая Азией и не признаваемая Европой, Россия должна была завоевать себе право жить. Очевидно, это неестественное положение не совсем еще кончилось».

ВТОРОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Заказанная против меня безымянная чешская брошюра говорит, что объединение славян, в сущности, такая же мысль, как объединение всей германской породы, — немцев, скандинавов, англичан и проч. Один из наших фельетонистов принял эти слова за чистые деньги и привел знаменитый довод уже от своего имени. Для многих читателей разъяснение тут не нужно; но для некоторых оно может пригодиться. Потому я попрошу их вспомнить, что англичанин, швед, немец и голландец не понимают друг друга в такой же степени, как они не понимают китайца. Вслед за этим привожу в переводе, на 5 главных славянских наречиях, хоть, например, вышеприведенный лестный отзыв обо мне чешской газеты. Достаточно написать его кириллицей, чтобы читатель легко понял.

По-русски он уже сообщен.

По-чешски. (Текст восстанавливается с памяти и потому, может быть, не буквально.) В последнем часе наследкам звлашных ополности стал се там вшеобенце знамым и его имено есть славно всвшех властех ческословенских там домацным про каждего, ано имено вудцов народных. А нееком у Чехув, але и всвшех земих слованских заминовали сю имена…

По-польски. В остатнем часу в пржимайку осубных околич-носьцях там в огульносьци вядомым, а имя иего ве вшыстких окраинах чешскославяньских, стало таким же домовым для каждего, як имена воеводов народовых. И не тылько у Чехув, але ве вшыстких земях славянских покохали иего имя…

По-сербски. У последне време всобе но ньеговога положнея, он je постао тако знаменит да му се име у свим краjевима чехо-словенским исто тако слави, као имена досад народних воhа. Ньегово име не слави се само код чехано и код свиjy друге словенских народа…

Языки это или наречия одного языка?

Но дело еще не в этом. Конечно, объединение немцев, шведов и англичан — глупость, не только потому, что между современными шведами, англичанами и немцами нет ничего общего, но еще более потому, что они вовсе не хотят общей связи, потому что подобная мысль никому из них не западала в голову, и не могла запасть. Ну, а если бы они захотели? если бы по не существующим теперь причинам передовые люди этих народов задались мыслью объединения или племенного союза и эта мысль стала бы понемногу проникать в толпу — ведь она утратила бы свой первоначальный характер абсолютной глупости! А если бы притом еще разветвление племен германского корня было не так глубоко, как теперь, если бы языки их были только наречиями одного общего языка, понятными без перевода каждому члену великой семьи? и эти языки не были бы закреплены каждый самостоятельной, богатой словесностью, а нуждались бы, даже для собственного своего развития, для образовательных целей, в одной главной, всем обшей словесности? ведь тогда первоначальная глупость начала бы становиться делом довольно осмысленным! А если бы, далее, племенное сочувствие этих народов доросло уже до такой степени, что у них сердце стало бы болеть за каждого члена великой семьи, как было между пьемонтцами и венецианами, народные наречия которых гораздо далее отстоят между собою, чем русское, например, и сербское — тогда глупость превратилась бы в дело не только осмысленное, но законное, задевающее народную честь и естественные чувства человека. Продолжаю. Если бы, кроме всего сказанного, географическое положение племен германского корня способствовало известному объединению; если б историческое состояние их было таково, что одни из них, стоптанные чужеземцами, взывали бы к свободным братьям; свободные же видели бы, в свою очередь, что с обезличением единоправных, спор перейдет с их внешней окраины на внутреннюю окраину, — смотрели бы на это равнодушно племена германского корня, отказываясь от своей породы, т. е. от самого смысла своей истории, для того чтоб развиваться каждое особняком, на общечеловеческих началах, как говорится еще иногда в наших фельетонах? Русско-славянское дело находится именно в том положении, к которому мы пришли после этого последнего запросного пункта. Нечего даже спрашивать, что делали бы в таком случае народы германского корня, с их Чатамами, Каннингами, Монро и Бисмарками. Кажется, мы видим перед глазами пример, что немцы, забирающие Шлезвиг во имя национальности, считают также своими областями славянские государства вследствие того, что австрийский эрцгерцог когда-то вступил на их престолы посредством брачного союза, что для них наш остзейский вопрос составляет сердечное дело, потому что там живут 100 000 немцев посреди 2 миллионов чужеземных жителей.