"Фантастика 2023-178". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Первухина Надежда Валентиновна

– Что они делают? – удивилась Юля.

Тут рядом с нею оказалась Анна Николаевна. Она и объяснила Юле, что каждая ведьма бросает в котел любимую чародейную траву и при этом шепчет пожелание счастья и удачи городу и всему миру.

– Никто не желает мира так, как ведьмы, – добавила Анна Николаевна. – Что ж, Юля, иди к котлу. Прошепчи и ты свое пожелание.

Юля сорвала листок подорожника и подошла к кипящему котлу. Бросила листок в его раскаленное чрево и прошептала…

А что прошептала великая ведьма Юля Ветрова, мы, дорогой читатель, не знаем. Мы же не Сидор Акашкин, чтобы подслушивать!

Из котла вырвалось разноцветное облако пара.

– Принято, принято! – закричали все ведьмы. – Давайте танец!

И ведьмы пустились в пляс, держа друг друга за руки. И так в этом танце они взлетали к небесам и опускались на землю. В этом танце они творили чудеса, и все жаждущие чудес смогли наконец утолить свою жажду…

И это был лучший Праздник Урожая на свете.

А через пару дней после Ночи города Юля и Марья Белинская попрощались с Анной Николаевной Гюллинг, байкерами и вообще с городом Щедрым. Юлю ждал Дворец Ремесла, ждало высшее ведьмовство и красоты Толедо…

Но она твердо знала, что вернется.

Ведь настоящие ведьмы всегда возвращаются.

…Ах, вот этой красивой картиной и закончить бы роман о юной ведьме Юлии Ветровой. Мол, жила она долго и счастливо, выучилась в Толедо, вышла замуж за Данилу и нарожала волшебных детей. Да. Да.

Но Голос Автора, с прискорбием заметим, не волен распоряжаться судьбой героев. И Голосу Автора приходится следовать за прихотливыми извивами сюжета, даже если эти самые извивы ведут вовсе не к хэппи-энду.

А дело было так. Никуда после Ночи города Юля не уехала. Потому что не смогла. Потому что Ночь города оказалась для нее последней ночью в жизни.

…Когда все ведьмы, в том числе Юля и Анна Николаевна, отплясали свое вокруг котла, в шумный их круг вдруг затесался Сидор Акашкин.

– Отлично, замечательно! – возопил треклятый журналист. – А теперь – главное событие праздника! Традиционный костер для ведьмы!

Все остановились, запереговаривались. Словосочетание «костер для ведьмы» воспринято было несколько нервно.

– Не останавливайтесь, спешите видеть! – вопиял Акашкин. – Идите все за мной!

Какая-то всё-таки имелась у журналиста харизма – толпа ведьм и друзей ведьм и в самом деле устремилась за Акашкиным.

А он привел их к помосту, высокому деревянному помосту, на котором рядами лежали свежеотесанные поленья, среди которых змеились какие-то бесчисленные провода.

– Вот он! – воскликнул торжественно Акашкин. – Главная и забытая традиция всех шабашей. Костер, на котором должна сгореть лучшая ведьма, чтобы обеспечить благополучие всем остальным ведьмам! Ну что, разве вы не помните такую традицию?!

– Помнить-то помним, – пробормотала Анна Николаевна. – Да только не придерживается ее никто!

– А мы, щедровцы, придерживаемся! – разулыбался Акашкин. – Потому и разложили такой костер. Ну, кто из вас, дорогие ведьмы, рискнет на него взойти? Кто считает себя самой лучшей по части колдовства?

Ведьмы принялись перешептываться в том смысле, что это уже мало похоже на праздник.

– Да вы что! – взревел Акашкин. – Вы что же, думаете, это настоящий костер?! Дамы, вы меня обижаете! Я же почетный пожарный, специалист по технике безопасности! Это имитация, всего лишь имитация! Световое волокно! Шарики-фонарики! Светодиоды!

– А, будь что будет! – воскликнула Юля и вышла вперед. – Я залезу на этот ваш помост!

– Отлична-а-а-а!!! – взвыл Акашкин. – Кандидатка на роль сжигаемой ведьмы нашлась!!!

– Юля, без глупостей, – с болью в голосе сказал Данила.

– Да прекрати, – рассмеялась Юля. – Это же театр.

И при помощи Акашкина она почти взлетела на помост.

– Браво! – вскричал Акашкин. – А теперь… Да будет огонь!

И едва журналист выкрикнул эти слова, вспыхнули разноцветным светом светодиоды и «шарики-фонарики», да еще по периметру помоста заискрились бенгальские огни.

– Вот он, костер ведьмы! Урра-а! – закричал Акашкин.

Все ведьмы растерянно зааплодировали этому мощному световому эффекту – и в самом деле тоненькая фигурка девушки в потоке ослепительных огней смотрелась просто потрясающе…

А потом… Никто не заметил, как это произошло.

Только Акашкин перестал быть Акашкиным. Он превратился в худого нескладного мужчину в черном одеянии. И глаза его были холодны, как мертвые пески времени. А речь словно вылепили из пластилина.

И всеми ведьмами, всеми, кто был тогда у помоста, вдруг овладела странная… бездеятельность, что ли. То есть всё видеть – видели, понимать – понимали, а сделать ничего не могли. Даже Анна Николаевна. Даже Данила и Марья Белинская.

То, что было проводами и светодиодами, вдруг ярко и дружно полыхнуло настоящим, яростным огнем. Пламя взметнулось высоко, почти до самого звездного неба, и мгновенно потонул в этом пламени отчаянный крик Юли:

– Я горю!

Костер бесновался недолго. Когда он прогорел, оцепеневшие жители Щедрого увидели только обугленный помост да оплавленные провода.

Да еще как безумный хохотал худой невзрачный человек:

– На ней был знак, и она сгорела! На ней был мой знак, и она сгорела! Они все сгорают! Стоит только разжечь костер!!!

– Замолчи! – властно приказал женский голос.

Расталкивая толпу, как кукол, к корчащемуся человеку подошла Безымянная Ведьма.

– Я победил! – сказал он, распрямляясь, но всё равно заглядывая ей в глаза снизу вверх.

– Ты не победил, – покачала она головой.

– Я сжег ведьму, – заявил Теодитор. – Всё-таки сжег.

– Мне жаль тебя, – сказала Безымянная Ведьма. – Но ты заблуждаешься. И вместе с тобой будут заблуждаться очень многие, до тех пор, пока…

– До тех пор, пока…

– Пока я не решу, что пришло время остановить костры, – загадочно сказала Безымянная Ведьма и исчезла во тьме.

Тьме, которой известно слишком много тайн.

Тула, 2006

Надежда Первухина

Злое колдовство

У вечности в гортани – горький дым

Веками воздух ведьмами кишел.

Они в ночи свои седлали метлы,

Над крышами кружили, хохотали

И напевали нежно, как Цирцея,

Благословляя мир и проклиная…

Пролог

ПЕПЕЛ

Пепел.

Легкий, как дыхание девственницы, и тяжелый, как грех распутника, он лежал на обугленных досках помоста и был мертв, мертвее этих самых досок, мертвее всего самого мертвого на свете.

Пепел.

Забвенный, брошенный, проклятый, он напоминал сон, который хочется поскорее стереть из памяти, он был подобен смертному стыду, который ни за что в жизни больше не согласишься испытать.

Пепел.

Безымянный, отвергнутый…

…Но вот подул ветер.

Это был не легковейный и тихоструйный бриз, приносящий лишь негу и прохладу. О, это был ветер тяжелых намерений и греховных мыслей. Этот ветер знал себе цену и не собирался дуть задешево.

Ветер коснулся пепла, но тот не взметнулся беспечным облаком. Тяжелой маслянистой струей он заструился прочь с обугленного помоста – к остывшей за ночь земле, к пожухлой траве, к грядущему рассвету.

Ветер дул, и пепел струился. Те ночные травы, что сохранили свежесть, роняли в пепел свою росу; цветы клонили отягощенные нектаром головки, и этот нектар падал в черное нутро пепла. Скоро должен был наступить рассвет, но пока во тьме, подруге всех обреченных, совершалось тайное волшебство.

Пепел достиг обрыва и, подхваченный ветром, закружился-заструился в темной пустоте, предначальной пустоте, лишенной звуков, ощущений, деяний и расплаты за деяния. И в этом нигде и никогда пепел обрел голос. Возможно, в этом был повинен ветер.

– Кто я? – спросил пепел.