Эта покорная тварь – женщина - Валерий Гитин

Безутешная мать прижата к себе дочерей; они прильнули к ней, орошая слезами ее грудь; и все четверо составляли трогательную, хватающую за сердце картину безмерной печали. Но, как вам известно, невозможно растопить мое сердце, равно как и сердца моих подруг; чужое горе еще сильнее разжигает мою ярость, и по нашим бедрам поползли ручейки липкого нектара.

— Пора переходить к совокуплению, — скомандовала Клервиль, — поэтому развяжите им руки.

С этими словами она швырнула Розальбу на кровать и приказала младшей дочери готовить лакейские члены. Побуждаемая розгами, бедняжка начала массировать, целовать, сосать органы наших помощников и скоро привела их в прекрасное состояние. После матери все четверо совокупились с дочерьми, и, несмотря на строгий запрет, Агостино пролил свое семя во влагалище Изабеллы.

— Не огорчайся, мальчик, — сказала Клервиль, завладев поникшим членом, — через три минуты ты будешь бодренький, как и прежде.

Вслед за тем пришел черед задниц; содомия началась с матери, а дочери один за другим вводили фаллосы в ее анус; потом ту же услугу она оказывала своим девочкам. Роже, как обладателю самого внушительного атрибута из четверых, доверили лишить невинности юную Изабеллу, и он едва не разорвал ее пополам; тем временем мы извергались все трое, предоставив вагины для поцелуев девочек, а задницы — для мужских органов. Следующим потерял над собой контроль Ванини, покоренный восхитительным задом Эрнезиллы, и при помощи Клервиль, непревзойденной в искусстве поднимать опавшие члены, юноша быстро обрел такую твердость, словно постился не менее шести недель.

Наконец начались настоящие развлечения. Клервиль пришла в голову идея привязать девочек к нашим телам и заставить несчастную мать пытать их. Я потребовала себе Эрнезиллу. Матильду соединили с Клервиль, Изабеллу — Боргезе. Однако лакеям пришлось довольно долго повозиться. чтобы добиться повиновения Розальбы. Попробуйте сами изнасиловать Природу и вынудить мать бить, терзать, рвать на куски тело, жечь, кусать собственных детей. Как бы то ни было, в конечном счете мы насладились жестоким удовольствием, лаская и целуя злосчастных девочек, привязанных к нам, которых истязала их мать.

Затем мы перешли к более серьезным играм: привязав синьору Розальбу к столбу, мы под дулом пистолета заставили каждую дочь колоть иглой материнскую грудь, и, представьте, они кололи — отчаянно и исступленно. Когда они утомились, настал черед матери — ей предстояло втыкать кинжал а раскрытые вагины дочерей, для чего пришлось пощекотать ей ягодицы острыми стилетами. Все четверо приближались к тому состоянию, когда из каждой поры сочится сладостный, захватывающий дух ужаса, который порождается преступлениями похоти и который могут оценить только богатые натуры. И мы, изнемогая от усталости и от наслаждения, неистово совокуплялись и любовались жутким состоянием наших жертв, а Роже, которому не досталось женщины, чтобы насадить ее на вертел, яростно отхаживал несчастных, сплетенных в один клубок страданий и боли, плетью с тяжелыми железными наконечниками.

— Вот так, вот так, черт меня побери, разрази гром мои потроха! — приговаривала Клервиль, и глаза ее источали безумие, вожделение и страсть к убийству, — Давайте убивать, истреблять, давайте допьяна напьемся их слезами! Как долго я ждала этой минуты, как хочу я услышать их предсмертные крики, хочу пить и пить их проклятую кровь. Я хочу сожрать их плоть, наполнить свои потроха их паршивой плотью…

Так ликовала блудница, одной рукой вонзая кинжал в тела жертв, другой массируя себе клитор. Мы последовали ее примеру, и жуткие пронзительные стоны гимном вознеслись в небо.

— Ах, Жюльетта, — простонала Клервиль, без сил повиснув на мне, — ах, радость моя, как сладостно злодейство, как потрясает оно чувствительные души!

И протяжный вой Боргезе, которая начала извергаться как Мессалина, ускорил нашу эякуляцию и оргазм наших лакеев.

Когда буря утихла, мы стали проверять результаты своих преступлений, но, увы, эти твари уже испустили дух, и жестокая смерть украла у нас удовольствие продолжить пытки. Не удовлетворившись бойней, мы не остывшими от крови руками ограбили дом, потом спалили его. Бывают в жизни моменты, когда нет никакой возможности утолить страсть к злодеяниям, когда самые чудовищные, самые мерзкие поступки только подливают масла в огонь[16]».

МАРКИЗ ДЕ САД. Жюльетта

-------------------------------------------------------

Корни женского садизма нужно искать либо в нимфомании, порожденной сексуальными излишествами, либо, наоборот, в недоразвитой чувственности, стимулирующей себя подобным допингом, но в любом случае он основывается на мятеже ведомого против ведущего, который либо не смог установить истинный порядок вещей, либо не востребовал его.

И есть еще одна причина, в принципе побочная, но разве не знаем мы великое множество случаев, когда побочные причины вдруг становятся главными? — способная пролить свет на спрятанные под землей переплетения корней проблемы. Эту причину сформулировал Ницше в одном из своих афоризмов: «Сами женщины, позади своего личного тщеславия, носят в себе безличное презрение — к «женщине».

Это презрение к женскому началу, к женскому естеству и в себе, и в других можно было наблюдать в ярчайших вспышках женского садизма во времена французских и российских революций, когда женщины-активистки, щеголяющие в мужском (чаще всего — военном) платье проявляли какую-то нечеловеческую, фантастическую жестокость, прежде всего свидетельствующую о нарушениях их половой функции.

Таких женщин описывал и Чарлз Диккенс в своей «Повести о двух городах», посвященной французской революции, и Федор Гладков, и Алексей Толстой, и Александр Солженицын — с разных, подчас диаметрально противоположных позиций, но в их образах «революционных» женщин неизменно прочитывалась сексуальная извращенность в той или иной форме. А чего стоит женщина из свиты преддомкома Швондера в «Собачьем сердце» Булгакова!

И вообще давно уже подмечено безусловными авторитетами человеческого интеллекта, что если женщина стремится в чисто мужские сферы деятельности — в революцию, в войну, в науку или политику — с «женщиной» внутри ее не все в порядке…

Здесь же, пожалуй, нужно искать еще один исток женского садизма — некрофилию.

Это стремление к смерти, к разрушению, которое Фрейд определил термином «Танатос», в женском варианте имеет свои характерные особенности.

У мужчин некрофилия — как половое извращение — выражается в совершении сексуального акта с мертвым женским телом, что в очень редких случаях наблюдается у женщин в отношении покойников-мужчин (хотя бы ввиду физиологических особенностей). У женщин же некрофилия носит скорее характер психологической установки, стремления, которое зачастую реализуется в актах садизма. Этим женская некрофилия больше напоминает манию разрушения как такового и от этого становится еще более опасным извращением.

АРГУМЕНТЫ:

«И в конечном счете можно утверждать: кто в своей собственной жизни не имеет радости, тот хочет за это отомстить и предпочитает выступить разрушителем жизни вообще, чем почувствовать, что он не в состоянии наполнить ее каким-либо смыслом. И хотя с психологической точки зрения он — жив, но душа его мертва. И здесь берет начато активная жажда разрушения и готовность такого человека лучше уничтожить всех (и себя в том числе), нежели признать, что он не использовал данную ему от рождения возможность прожить настоящую жизнь. Это ведь очень горькое чувство, и нетрудно предположить и доказать, что желание разрушать становится почти неизбежной реакцией на это эмоциональное состояние…

…Я боюсь, что этот рост некрофилии как явления обусловлен перепроизводством механизмов всякого рода. Мы бежим от жизни. Это очень трудно объяснить кратко, почему в кибернетическом обществе механическое вытесняет живое, а вещи заменяют людей…

Что такое бытие? Сейчас меня интересует не философский аспект этой категории, а скорее аспект эмоциональный (тот, что связан с переживаниями). Приведу простой пример. Женщина, приходящая к психоаналитику, обычно начинает так: «Доктор, у меня «есть» (я имею) одна проблема. Правда, я «имею» счастливую семью: я имею мужа, двоих детей — и все же у меня много трудностей». Все ее фразы построены грамматически с ориентацией на «иметь». Весь мир кажется ей объектом обладания. Я точно знаю по опыту изучения языков (и в английском и в немецком — одинаково), что в прежние времена в аналогичных ситуациях люди говорили: я чувствую себя несчастным, я ощущаю удовлетворение, озабоченность, я люблю мужа, или я не люблю его, или я сомневаюсь в своих чувствах. В этом случае человек говорил не о том, что он владеет какими-то предметами, а о том, что он есть, что он чувствует, о том, что пробуждает его активность. А сегодня люди все чаще выражают свое бытие через имена существительные, которые объединяются затем с глаголом «иметь»: я имею все, но сам я при этом есть ничто».