Камень и боль - Карел Шульц

Мертвый камень ваятеля Агостино ди Дуччо! Лежит в земле, завален глиной, флорентийской, благоухающей слаще всякой персти земной, лежит там и ждет… И вдруг встала передо мной из земли скала, словно огромный кулак, и заслонила меня, защитила от лавины, потопа глупости, хлынувшего на меня со всех сторон, от этого отвратительного бессмысленного шествия рвущихся растоптать, сокрушить меня, стереть с лица земли!..

Мертвый, загубленный камень, который ждет! В ту же ночь Микеланджело решил покинуть Рим, где он так внезапно прославился, покинуть город, где останется лишь его имя, навсегда записанное на ленте "Скорбящей матери".

И на другой день, ни с кем не простившись, он уехал во Флоренцию.

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Флоренция, август и солнце.

Окна открыты настежь. Леонардо да Винчи в длинном хитоне из легкого, блестящего светло-желтого шелка стоит посреди зала в потоке солнечного света, в котором одежда его сверкает так, словно он облачен в жидкое золото. Выражение лица важное, серьезное. Длинная одежда, длинные седые усы и борода делают его похожим на мага. Поодаль расставлены на поставах картины. Почтительным полукругом стоят ученики, внимательно и робко следя за взглядом маэстро, переходящим от картины к картине, по их работам. Налицо почти все либо приехавшие с ним из Чезены и Милана, либо явившиеся к нему из Рима, Неаполя и Венеции — среди них Джан Аброзио ди Предис, Джованни Антонио Больтраффио, Марко д'Оджоно, Бернардино да Конти, Чезаре да Касто, Франческо Мельци, Бернардино Луини, Джан Пьетро Рицци, которого друзья зовут Падрини или Джанпьетрино. Все они стоят поодаль от маэстро, ожидая, что он скажет. У ног Леонардо, благоговейно взирая на учителя, сидит на подушках любимый его спутник, золотоволосый юноша Андреа Салаино, весь в черном, чтобы еще больше подчеркнуть чистый, алебастровый цвет рук и горла и ослепительно сверкающее золото волос, с которых маэстро пишет золотые волосы своих ангелов. Это Андреа Салаино, юноша, отличающийся женственной красотой, стройный и нежный, тесная близость с которым дала повод к неприятному для маэстро расследованию еще в Милане и о котором рассказывают такие вещи, что добрый христианин хоть уши затыкай! Теперь, устремив преданный взгляд на маэстро, он перебирает длинными пальцами в перстнях струны лютни, звуки которой трепещут в залитом солнцем зале. Поодаль стоит другой юноша — с блестящими черными кудрями, мягко вьющимися по его хрупким плечам, он смотрит на маэстро с нетерпением, жаждая его речей больше, чем остальные, хоть он и не его ученик. Это молодой, семнадцатилетний живописец Рафаэль Санти, родом из Урбино, сын купца, живописца и поэта Джованни Санти, приехавший во Флоренцию с препоручительным письмом от Джованни делла Ровере, жены римского префекта, к пожизненному флорентийскому гонфалоньеру Пьеро Содерини. Алкая поучений, он ждет не дождется, пока медлительный маэстро покончит с остальными.

В мастерской шумно. Здесь не только ученики маэстро, но также группы и компании молодых флорентийских патрициев, пришедших сюда на свидание или чтоб развлечься с подругами, явившимися со своими породистыми собаками, лай которых разносился по всему помещению, заглушая аккорды Салаиновой лютни. Время от времени какой-нибудь из псов одним прыжком кидался на другого, и хозяева резкими окриками старались остановить драку. Из глубины помещения неслись взрывы смеха, знатные юноши с девушками играли там в новую игру: катали яблоко, сбивая при помощи него расставленные деревянные чушки. Со всех сторон слышались шутки, смех. Цветы в вазах, стоящих всюду, куда ни взглянешь, распространяли сильное благоухание, дикая ссора вспыхнула в углу между двумя игроками в кости, они даже схватились за кинжалы. Несколько приятелей старались не допустить поножовщины, обхватив их поперек туловища, но они с тем большим азартом рвались друг к другу. Тогда было решено, чтоб не колоть ни в бока, ни в грудь и драться до первой крови. У них отобрали кинжалы и заменили их мечами. Громкий лай собак слился в сплошной вой, так как вся свора подняла драку. Вскрики, ликованье и смех девушек, не прекративших игру в яблоко и сверкающих склоненными голыми шеями, по которым скользили лучи солнца… Один юноша дразнил перстнем двух больших птиц в золоченой клетке, смеясь над их испуганным метаньем. Зазвенели мечи.

Маэстро отвернулся от незаконченных картин и стал внимательно следить за боем. Вокруг него воцарилась тишина, так как он поднял свою холеную худую руку и тихим, словно усталым голосом заговорил:

— Если вы посмотрите внимательно, друзья мои, то увидите, что та рука производит более дальний и более веский удар, которая плотней спаяна с остальными членами при выпаде. Вот Луиджи… Занеся меч не для укола, а для рубки, он отводит его потом обратно движением всей фигуры, а не только руки. И удар вперед будет у него тем сильней, чем больше он отклонился назад. Мудрость движений определенная, вполне ясная, она понятна и из другого. Кто хочет вперед, тот должен сперва отойти назад, чтоб получился разгон. Мысль не летит прямо с того пункта, на котором возникла, а сперва возвращается немного назад, центр тяжести ее не там, где она возникла, а в совокупности прежнего опыта, из которого она вышла. Чем дальше оттягивает лучник тетиву своего лука, тем дальше летит стрела, но она совсем не летит, а падает на землю, если этого обратного движения не было сделано. Существует определенный закон поступательного движения, который предусматривает, в частности, то, что поступательное движение исходит всегда из возвратного… Вечное коловращенье… Но посмотрим на поединок… Не забывайте только, что самое важное в искусстве все-таки композиция, но непосредственно за ней следует воспроизведение движения, а потому ни на минуту не упускайте из виду особый характер каждого движения, выражающий характер борющегося. Видите проворство Луиджи, так много говорящее о его ярости и жажде победить? А вот выраженье хитрости в лице Пьера, который весь сжался. Но укол его не имел той убедительности, на которую он рассчитывал, так как выпад был слишком легок. Плавность и легкость нужны только при возвратном движении, а при поступательном требуется насилие! Иначе говоря — напор. Где нет напора, там нет движения, а где нет насилия, там нет напора. Не забывайте этого, чтобы, когда случится набрасывать эти движения, не упускать из вида необходимые условия, направляющие наступательное и возвратное движения. В каждом движении руки, — хотя бы при этом быстром мелькающем движении мечей или просто при поднятии кубка, — всегда участвуют одновременно два мускула, один — толкающий вперед, наступающий, — и одновременно другой, который тормозит, ограничивает его, ставит ему препону, сводит его на нет. Это очень важно, оттого что, не будь этого одновременного старания ограничить, поставить препону, затормозить, конечность делала бы быстрые бессмысленные движения, — стакана ко рту не поднесешь, не вонзишь меча в сердце противника. Оттого что все на свете и в жизни несет с собой исчезновение того, чего хочет достичь. В самом стремительном птичьем полете скрыты усталость и падение. Жизнь все время обновляется только благодаря тому, что все время умирает. Потому что величайшая тайна и закон природы — непрерывная смена жизни и гибели.

Мягким движением он медленно провел рукой по бороде и продолжал:

— Не забывайте, что, рисуя, никогда нельзя повторять одно и то же движение у того же человека, одну и ту же позу в той же группировке, вот что я хотел вам сказать, ничего больше. Вечная смена, чередование. Какие возможности в этом поединке? Укол, рубка, опрокидыванье наземь. Я думаю… Ага, опять Луиджи! Вы видели? Какой отсюда вывод? А вот какой: человек, двигаясь, имеет центр тяжести всегда над осью ноги, на которой он стоит. При наклоне в одном направлении тело сокращается с одной стороны настолько, насколько растягивается с другой. Характер этого поединка, если кто из вас захочет его когда-нибудь нарисовать, определяется его причиной: азартом и обвинением одного из них в мошенничестве. На лице у обоих дерущихся выражено то, что составляет сущность всего, что живет, борется, дышит, желает. Человек, ожидающий новой весны, нового лета, новых месяцев и годов, напрягается, стремится, бьется, считая, что самое желанное еще впереди, и не замечая при этом, что сам идет уже к гибели и распаду…

У одного из противников была пронзена рука возле плеча, от боли он не мог держать меч, и тот со звоном упал на плиты пола. Леонардо, тотчас потеряв всякий интерес к дерущимся, не спеша повернулся и подошел к картине Пьетро Рицци. Прищурился и стал смотреть на полотно, а блестящий светло-желтый хитон его пылал золотом солнечного света. Он опять поднял руку, отчего широкий длинный рукав пошел складками, и, сделав ладонью движение в воздухе над картиной, сказал: