Парк свиданий. Большая книга весенних романов о любви ... - Усачева Елена Александровна

– С Лежим! Вот, смотри! Это же он!

Алиса разворачивала к ней альбом, но Маша и так помнила. Здесь он купается в холодном водопаде. А тут сидит на Черемыше. А это он в профиль на фоне неба.

– Мы в «Царской охоте» познакомились.

Это был какой-то кошмар. Степанова уже не хотела причинять Алисе боль. Зачем что-то говорить этой взбалмошной девчонке? Зачем вклиниваться в эту притертую жизнь? Машина дурацкая идея с письмом Алисе именно что и была дурацкой.

– Ну да! Это турбаза, – соглашалась Алиса. – Мы оттуда уходили на Укок. А он про тебя и не рассказывал. Говорил, что скучает, ничего не делает.

– Мы и не делали ничего. Просто вместе время проводили. – Маша отвернулась.

– А я тебя не помню. – Алиса колебалась. Все было слишком неожиданно, чтобы так просто объяснялось.

– Мы уехали до вашего возвращения.

– Но Лежий не говорил, что с кем-то был. – Алиса потянулась к телефону.

– Наверное, и правда, скучал.

Почему немеют губы? Почему она не может говорить? Потому что Алиса оказалась не такой плохой девчонкой? Потому что теперь и Маша понимает, что Алиса может совершить глупость – выпрыгнуть из окна, броситься под поезд, резануть себя по венам?

– Он здесь хорошо получился, – прошептала Алиса, мгновенно теряя боевой задор.

Они смотрели друг на друга.

Одно слово – и Алиса уйдет. Навсегда уйдет. И из жизни Маши, и из жизни Олега. Пульсирующая точка жизни, которая норовит вот-вот исчезнуть. Это была секунда смерти. Но не как у всех, смерти окончательной и бесповоротной, а с мучительным возрождением.

– Я думала, у него девчонка такая крутая, вся в золоте, – первая заговорила Маша. – Он говорил, что очень любит тебя и боится потерять. Так описывал, как будто бы ты королева.

– Вы чего, общаетесь, что ли, ты к нам в город-то приехала? – Догадка лежала на поверхности.

– Я не к нему. Я так… У меня было дело…

– Какое? Может, я человека знаю!

– Я к преподавательнице. – Ложь была неловкой, но именно она почему-то успокоила Алису. Девушка улыбнулась.

– Он тебя любит. – Маше вдруг стало легко говорить. – Все рассказывал, что боится тебя обидеть.

– Чего, правда, так сказал? Круто! Нет, правда? Да? – Щелчок, и Алиса, как лампочка, стала светиться ярче. Да, с таким переключением скоростей не соскучишься.

– Правда. – Маша потупилась. Вранье еще не стало для нее привычным.

– Нет, ну, клево! Я расскажу, он не поверит.

– Ага, клево, – согласилась Маша. – И знаешь, забирай все эти фотографии. Сама говоришь, он здесь хорошо получился. Заодно покажешь их Флору, пускай учится дружить!

Маша сама стала выдергивать фотки из-под пленки. Все, что напечатала. Все, что с такой любовью хранила и пересматривала. Ей больше не нужно.

Алиса порывисто обняла ее, прижала к себе. Сильно. Надолго задержав.

– Странно, что все так получилось, – прошептала она Маше в ухо.

Вечером позвонил Олег.

– Здоро́во!

И замолчал. Но тишина в трубке была не обычной тишиной. Она была наполнена звуками, словами, образами.

– Сначала я хотел позвонить тебе и сказать… – Он запнулся, не давая себе сорваться. – Я нашел на платформе твое письмо.

Маша ухмыльнулась. Это уже было даже не смешно.

– А потом мне Алиса рассказала про собаку и про укушенную девушку. И что ее зовут Маша.

– Ты мерзавец!

– Как ты себя чувствуешь?

– Не звони мне больше!

– Алиса привезла фотографии. Она уверена, что это случайность. Спасибо!

– Я не хочу тебя знать!

Решение было спокойное и взвешенное. Маша чувствовала, что это правильно. Что только так и надо было поступить.

– Ну как ты? – На край кровати присел отец.

– Папа! – Маша смотрела в сторону. – А если бы кто-то пришел и сказал тебе, что мама тебе неверна. Что бы ты сделал?

– Я бы убил того человека, кто это сказал бы.

– Почему?

– Потому что никто не имеет права вторгаться в нашу с твоей мамой жизнь. Потому что это жизнь. И все, кто пытается нашу жизнь убить, называются убийцами.

– Я бы тоже так поступила. – Взгляд скользил по узору на обоях.

– Что-нибудь случилось?

– Теперь уже нет.

Утром Маша подошла к Мазуровой.

– Юлька! Прости меня. Все, что я говорила, было чушью. Словно я была больна, а теперь выздоровела.

Ваня смотрел на нее, открыв рот.

– Главное, чтобы это было не заразно, – улыбнулась Юлька. – Значит, больше никаких разговоров о…

– Никаких. Ни о чем.

– Чего, поссорились, что ли? – встрял в разговор Колесников.

– Расстались.

И ее окаменевшее сердце не дрогнуло. Впрочем, это слишком патетично. На самом деле Маша просто улыбалась, не думая о том, что там происходит с ее сердцем.

– Тогда пошли на дискач, – запрыгала на месте Юлька. – Там шумно, и даже если ты будешь трепаться, я все равно не услышу. Колесников, ты не против?

– Я – рад.

И они пошли на дискотеку. Втроем. Идея изначально была убитая. Потому что – как ты ни танцуй, все равно выйдет, что они пара, а ты одна. Даже если честно каждый раз держаться круга. Даже если на площадке вдруг появляется твой одноклассник Борисов и присоединяется к вам. Для него что медленный, что быстрый танец – он танцует сам для себя, ведь в его жилах вместо крови – движение.

– Пойдем!

Ваня появился из мигающей пустоты, взял за руку.

– Ты чего? – Что-то Маша за последнее время одичала.

– Медляк. Пошли.

– А Юлька?

В этой фосфоресцирующей темноте ярко выделялось все, что было белым. А Юлька вся была в белом. Да еще улыбалась. Зубы у нее по-вампирски отдавали фиолетовым.

Сама послала. Радуется.

И они пошли. Ладонь Вани была влажной. Пальцы застыли железными прутьями и не гнулись. Молчали. Борисов по центру зала выделывался в гордом одиночестве.

– Ну вот, – подошла к ним Юлька в конце песни. – Все хорошо.

5. Пусть все будет так, как ты захочешь

И наступил Новый год. В этот раз он подкрался неожиданно. Было много забот – приходилось все начинать заново: жить, учиться, смотреть на мир. Даже говорить. Поначалу казалось: каждый, кто к Маше обращается, хочет обидеть или обмануть. И обязательно спросить про Олега. Еще бы! Она ведь так много о нем раньше говорила. И вдруг замолчала. Его все видели. И вот – он пропал.

Перед уроками, пока не было Юльки, Колесников сел рядом за парту и стал нести какую-то ахинею про погоду, снег, мороз и каток.

– Я не катаюсь на коньках, – нехотя отозвалась Маша.

– О чем вы? – Нарисовавшаяся рядом Юлька улыбалась. Она последнее время постоянно улыбалась.

– Колесников на каток зовет. – Маша взяла вещи и пересела на одну парту назад, уступая место Мазуровой.

– Ну так пойдем! – тут же согласилась Юлька.

И они пошли. Вечером Юлька хвасталась фотографиями – фигуристы из них с Ваней получились еще те.

«Пришли уроки, – сыпал просьбами Колесников. – Подскажи, как решить».

Он еще пару раз подсаживался к ней, когда Юлька носилась где-то по своим неотложным делам.

– Как будешь встречать Новый год? – спрашивал, а сам на нее не смотрел. В сторону. На дверь. Ждал, когда появится Мазурова?

– С родителями.

– А к Юльке придешь?

– Ну да, после двенадцати. Папа обещал проводить.

– Хочешь, я за тобой зайду?

Он, и правда, зашел. Но папа одних не отпустил, пошел «прогуляться за компанию». Колесников хмельно улыбался, хватал Машу за руку, шагал, сильно дергая Степанову за собой.

– Машка! – кричал он. – А ведь я люблю тебя!

– С Новым годом! С Новым годом! – поддакивал сзади отец, успевший выпить коньяка еще в прошлом году.

«Дурак!» – мысленно вздыхала Маша. Когда же эти праздники закончатся? Почему-то она их боялась.

Праздники. Их надо было как-то пережить.

Но то, что казалось таким длинным, стремительно понеслось вперед. Юлька сияла. Словно наверстывая недовстречи, она постоянно звала куда-то идти, что-то делать. Цепко держала Ваню за локоть.