Люди Грузинской Церкви. Истории. Судьбы. Традиции - Владимир Лучанинов

Нас на курсе было всего тридцать шесть человек. И треть группы хорошо друг друга знали: семьи общались, вместе в школе учились. Замечательный был курс! Тогда правительство за нами внимательно наблюдало, мы это чувствовали. Моим однокурсником был сын Звиада Гамсахурдия[20]. И остальные дети были из семей творческой свободолюбивой интеллигенции… А сейчас мои однокурсники сами появляются в правительстве.

Учеба была очень интересной, нам преподавали носители подлинной культуры. Какие лекции были, какие лекторы! Они могли прийти на лекцию и сказать:

– Одевайтесь, идем!

– Как это идем? Куда?

Мы садились в машину и ехали в гости к Ните Табидзе – дочери грузинского поэта Тициана Табидзе[21]. Табидзе – это близкая семья Пастернаков. И в этой удивительной семье мы могли постигать грузинскую поэзию начала двадцатого века, символизм – и сама Нита рассказывала нам живые истории о своем отце и его окружении.

Часто мы поднимались с преподавателями в некрополь на Мтацминда[22].

Летом, перед вторым курсом университета, я вышла замуж. Мне всего восемнадцать лет тогда исполнилось. Когда закончила университет, устроилась работать лаборанткой на свою кафедру. Родились дети, забот хватало, но свободное время все равно оставалось, родители помогали. Я продолжала много читать, встречалась с друзьями, но при этом всегда ощущала потребность в общественной деятельности. Еще до перестройки лекторы ТГУ открыли авторскую школу, где появлялись программы, ориентированные на национальную культуру, усиленно учили немецкий язык, следуя педагогическим принципам немецкого филолога Вильгельма фон Гумбольдта[23]. Такое событие можно было сравнить с диссидентством – настолько это выбивалось из привычных советских представлений о педагогике и изучении языков. По приглашению лектора Нино Рамишвили я целиком занялась преподаванием в этой школе и оставила ТГУ.

Школа, где я работала, находилась в центре Тбилиси. В 1991 году на улицах шла гражданская война, да и в следующие два года перестрелки не прекращались. Многие люди не выходили из дома, а у меня был протест – как это не выходить? Это же мой город, моя страна, как я могу прятаться? Время от времени и школы закрывались. Транспорт не функционировал, я ходила пешком, наверное, километров двадцать в день вышагивала. Приходила в школу, сама включала звонок; многие родители, жившие вблизи, тоже продолжали приводить своих детей на учебу. На всю школу набирался один класс, и мы работали. Конечно, было достаточно причин испугаться и все бросить, но ответственность за свое дело давала ощущение внутренней свободы, побеждающей страх.

С продуктами было очень сложно, не было абсолютно ничего. И как-то родители ученика принесли мне мандарины и апельсины (в западной Грузии у них был дом в деревне) – после окончания урока, когда дети вышли из класса, положили мне на стол полный пакет. Я позвала детей обратно, мы мандарины на всех поделили и съели прямо в классе. Казалось, что ничего вкуснее быть не может. Апельсины я раздала, чтобы ребята домой их отнесли. У меня даже был специальный маленький острый нож, потому что продукты часто приходилось мелко резать, чтобы хватило всем. Один раз чурчхелу на пятьдесят детей пришлось делить! Несмотря на то, что страна голодала, слава Богу, люди не теряли человеческое лицо.

Возвращение к корням

В начале 1990-х, в кризисное время, когда в парализованной Грузии не было ни электричества, ни продуктов, я почувствовала острую потребность показать своим детям их родовые места, Хевсуретию. Приехали мы и поразились – там было все необходимое для жизни: своя гидроэлектростанция и свет, свои натуральные продукты – молоко, масло, сыр. И вышло, что мы надолго задержались в Хевсуретии, возвращаться в город не хотелось.

Я ощутила, что мне необходимо поддержать оставшихся здесь людей. Позже, когда ситуация в Тбилиси несколько изменилась к лучшему, мы с коллегами и друзьями стали собирать вещи, лекарства и все необходимое для горцев, потому что у них не было ни врачей, ни магазинов, человек там мог умереть, и в Тбилиси никто бы об этом не узнал. А школа там была одна-единственная в маленьком деревянном доме, и в один «прекрасный» день, после пожара, и этой школы не стало. В 2001 году я решила во что бы то ни стало добиться восстановления

школы, иначе через несколько лет в поселке вообще бы никого не осталось.

Начался поиск денег, у государства возможности помочь просто не было, я обратилась к своим знакомым немцам из Саксонии. Они приехали до наступления лета, на машине ехать было достаточно проблематично, нас пограничники на вертолете в Шатили привезли. Немцы решили помочь и начали собирать нужную сумму для строительства школы, собрали двадцать семь тысяч евро, мы в Грузии тоже собирали по копейкам. Весной я предложила Мировому банку проект летнего лагеря у нас в Шатили. Проект был поддержан, и летом 2005 года к нам приехали студенты, которые помогали рабочим строить здание. Наконец мы построили очень красивую школу!

Но, конечно, вернуть детей было уже не в наших силах, многие семьи уехали. Сорок два ученика было в старой школе до пожара, за четыре года стало в два раза меньше, сейчас в поселке всего человек шестьдесят живут, а в школе 11 учеников…

Когда российская армия заняла Аргунское ущелье (2000 г.)[24], чеченцы шли через Хевсуретию.

Не было дорог, люди буквально вручную прорывали дорогу, чтобы машины могли проехать вместе со стариками и детьми. Это мирные жители. Были среди них террористы или нет – неизвестно, но беженцы шли в Грузию через мои родные места. Я была там в это время и знала, что в горах сто пятьдесят вооруженных чеченцев, и они контролировали всех, кто переходил через Кавказский хребет. Сейчас в трех километрах от Шатили границу с Чечней контролируют российские пограничники.

Ахалкалаки

С Паатой Пачуашвили мы вместе учились в Тбилисском государственном университете, он на физфаке, а я на отделении востоковедения. Вместе ходили на лекции в другие вузы, консерваторию посещали, разные интересные выставки и концерты. Потом я вышла замуж, и общение с Паатой прервалось. А в 2000 году мы случайно встретились, в это время он был уже епископом Николаем. Потом он пришел к нам в гости. Узнав, что я собираю деньги на школу в Шатили, он сказал:

– В Шатили населения мало, в моей епархии – много, а проблемы те же самые. Может, ты мне поможешь?

– Что значит мало? – я прямо разозлилась. – Я должна там построить школу, иначе мы Хевсуретию потеряем.