Апсны абукет - Денис Гуцко

Люди высыпали на перрон. Выйдя из вагона, я увидел возле орудийной платформы группу мужчин, окруживших кого-то. В центре стоял Вова Джапаридзе и с мужественным видом что-то рассказывал.

Вова Джапаридзе был в городе личностью известной. История его такова.

Поначалу он тихонько работал в Гипрогорпроекте — там же, где работала Лида, что-то там делал, получал зарплату. В летний сезон участвовал в спартакиадах трудовых коллективов — играл в волейбол. Однажды на таком вот волейбольном матче, проходившем на набережной, к нему подошли какие-то подростки, к чему-то прицепились и, отведя в сторону, поколотили. И так сильно было задето его самолюбие, что уже на второй день он выбил себе разрешение в обкоме комсомола (а это была пора перестройки) и вступил в секцию карате-до, недавно открытую Семеном Дарахвелидзе, врачом-травматологом. Через полгода Вова стал чемпионом города. Далее — чемпионом Грузии. На чемпионате Союза, проходившем в Минске, он был четвертым. Вскоре после этого его сделали заместителем начальника спортбазы.

Как раз в день начала войны родители Вовы поехали на своих «жигулях» на дачный участок под Гудаутами и, естественно, стали заложниками. Вова, долго не раздумывая, отловил в городе пятерых абхазов и обменял их на своих папу и маму.

— Сейчас они злые, как черти, — говорил Вова, кивая куда-то за ствол орудия, — и срывают свою злость, обстреливают город. Скоро обстрел закончится, и поезд пустят на станцию.

Я подошел ближе, мы поздоровались. Я спросил его, что он здесь делает, а Вова элегантным жестом откинул борт пиджака — он был в гражданском костюме, — достал из наплечной кобуры револьвер системы «смит-вессон» и сказал:

— Я начальник этого артпоезда. Мы въезжаем в город и ведем обстрел абхазских позиций. С центра Сухуми как раз достаем до их окопов за Гумистой.

— А если они накроют вас ответным огнем? С рельсов ведь не съедешь…

Вова снисходительно улыбнулся:

— А мы прячемся в тоннель в Сухумской горе и там отсиживаемся.

Так я узнал, зачем российские «Су-25» бросали в районе кирпичного завода огромные бомбы на парашютах: они пытались завалить этот тоннель.

Смотрел я на довольного собой и, похоже, войной Вову Джапаридзе, и почему-то было жалко его и таких, как он, отравленных жутким ядом — романтикой войны.

Засобиравшись к своим, Вова улыбнулся тихой улыбкой героя и сказал:

— Я разговаривал с ребятами, все настроены по-боевому — город не сдадим.

Но город сдали, через 50 с небольшим дней, из них 11 дней шли уличные бои, даже не бои, а охота человека на человека. А потом начались расстрелы: освободителям нужна была жилплощадь.

Чужая война закончилась чужим триумфом.

27 июля 1993 года в Сочи было заключено соглашение о прекращении огня. Одним из основных пунктов этого соглашения была договоренность о выводе грузинских войск и всех добровольцев с территории Абхазии. Но когда вся грузинская техника была вывезена российскими БДК в порт Поти, 16 сентября абхазские формирования вдруг — по-военному это называется «вероломно» — ударили с гор в обход блокпостов, и 27 сентября ведомые Басаевым отряды, значительную часть которых составляли северокавказцы и казаки, взяли Сухуми.

— Я обещал взять Сухуми до Нового года, — сказал Басаев, — и я сдержал свое обещание.

7500 за гражданство

Тем же невеселым поездом мы вернулись в Тбилиси во второй раз. Пора было решаться. Коробки, забившие квартиру Жоры, выдавливали нас просто физически. Пора…

Над вялым городом висела жара с характерной только для Тбилиси смесью автомобильной гари, сероводорода, который выносит вентиляция из метро, и ветра с ближайших гор, где уже выгоревшие травы источают терпкую горечь. Приметы войны заметны были повсюду: электричка, за пару минут набитая людьми, простояла без движения под солнцем около часа… тачки грузчиков, которыми работали местные курды, стали гораздо больше… люди выглядели непривычно хмуро.

Дом, где жил Жора, стоял прямо напротив яркого, пестро отделанного мозаикой Церетели дома, когда-то — Дом политпросвещения. Сейчас во втором этаже здания слева расположилось консульство Российской Федерации, справа — консульство Израиля. Найти российское консульство было очень легко, по огромной очереди в несколько сот человек.

Разузнав в консульстве, что необходимо, чтобы получить российское гражданство, мы пришли в уныние: нужно было ехать назад в Сухуми и по полной форме выписаться в ЖКО. Требовалось также отказаться от грузинского гражданства, но это нас уже не смущало. Вряд ли в Сухуми работало домоуправление, вряд ли оно вообще уцелело — но это в консульстве РФ никого не интересовало.

Пришлось идти привычными с советских времен обходными путями…

Сначала — в домоуправление, обслуживавшее ул. Плеханова, на которой находился дом Жоры. Домоуправ посетовал, мол, с кем же они останутся тут жить, если все такие, как мы, уедут, и сказал, что нужна виза РОВД об отказе от гражданства Грузии.

В РОВД в солидном кабинете сидел величественный полковник и что-то писал. Дописал фразу, поднял глаза и, увидев, что перед ним «русскоязычный», тут же опустил взгляд в бумаги и тихо спросил:

— Что нужно?

Я сказал, что отказываюсь от грузинского гражданства. Он, не поднимая головы, протянул руку, взял мое заявление, спросил:

— Где живешь?

— Плеханова, 50.

Полковник шлепнул визу и так же молча вернул мне заявление.

В домоуправление я явился как старый знакомый. Домоуправ торжественно достал из сейфа огромную квадратную печать, подушечку в коробочке, переписал мои данные в какой-то гроссбух и обрушил свою печать на первую страницу моего паспорта. За моим последовал паспорт Лиды.

Печать покрыла сразу и оборот обложки, и всю первую страницу. Вверху по-грузински, а внизу по-русски значилось: «Лицо без гражданства».

Сердце дрогнуло.

Но нужна была еще маленькая круглая печать, подтверждающая квадратную.

Обладательница сей маленькой круглой печати, сердитая рыжая женщина, категорически упирала на то, что мне придется возвращаться в Сухуми… Все начиналось заново.

Я принялся доказывать, что ехать в Сухуми нет смысла, что домоуправления там никакого не осталось, что…

Но она была непреклонна. Она оставалась непреклонной еще довольно долго, пока ее сослуживцы, сидевшие рядом, не пристыдили ее.

— Да поставь ему печать. Он и так натерпелся…

Поупиравшись еще немного, она наконец ткнула в наши паспорта заветной кругляшкой, расписалась… Итак, я был свободен — я был ничей…

На следующий день консул Российской Федерации внимательно прочитал отпечатанное машинисткой консульства типовое заявление, безразличным голосом задал пару типовых вопросов о причинах отъезда и поставил свою подпись под заявлением.

Далее требовалось уплатить «за гражданство» 7500 российских рублей. Новых, вводимых в России в оборот с конца прошлого месяца. Я слышал, их можно было приобрести в обмен на старые, изымаемые, на черном рынке Тбилиси из расчета 1:4 (тогда как в России их обменивали 1:1). Увы, новых денег у меня не было, о чем я и заявил консулу, и тут же, до кучи, добавил, что вообще-то я рассчитывал получить в консульстве деньги на дорогу, как это делается во всех других консульствах.

На это я получил ленивый типовой ответ:

— Такими проблемами мы не занимаемся.

— Но тогда — чем вы занимаетесь? Как вы способствуете возвращению своих граждан на родину?

Ответом был ленивый презрительный взгляд…

Я вышел на улицу.

По-прежнему жара вялила город, и по-прежнему воздух Тбилиси дурманил смесью автомобильной гари и ветра с гор. И я дышал ею — уже незаконно, и мне было трудно дышать.

Мое лицо без гражданства, видимо, выдавало меня — прохожие косились. Я шел по чужой стране, прикидывал, где нам добыть необходимые для покупки родины 15 тысяч новых… да плюс билеты — еще 50 тысяч.

Было ясно уже здесь, что там мы никому не нужны, что родины за деньги, как и любви, не бывает… И все же мы уехали. Уехали налегке — без иллюзий. Уехали выживать — а этому мы уже научились.

Вспомни самое мерзкое

Три года прошло.

Оказавшись по эту сторону, уже в городе Саратове, уже после скитаний по чужим квартирам и аварийным общежитиям, мы самым честным образом пытались забыть…

Я принялся выращивать свои любимые кактусы, Лида обживала новенькое — свое, свое! — жилье с теплой кухней и окнами на холмистые городские окраины. Она работала, я приходил в себя после второго инфаркта (цена, уплаченная за это самое жилье миграционным службам, паспортным столам, ВТЭК, домоуправлениям, мэриям и прочая разныя).

В гости к нам зашел сосед — полковник.

Мы накрыли на стол, разлили водку. Он быстро опьянел. Все гнул и гнул свое: покачает головой, посокрушается, а в его розовом лице застряла хмельная улыбка — забывает ее смахнуть. Он не замечает, как нам неприятен этот разговор. Он обнимает жирными пальцами бутылку, взглядом ищет по столу рюмки и опять качает головой: