Веселая дорога - Глеб Паншин

— Отлично! — ответил я. — Всю жизнь мечтал гонять на лыжах. Только у меня и лыж-то нет.

Сказал, а у самого под ложечкой засосало. Из всей физкультуры лыжи для меня, пожалуй, самое неприятное.

— В школе лыжи возьмем. Я у Михаила Ивановича попрошу, — пообещал Сашка.

Незаметно мы с ним разговорились о том, о сем. Оказалось, что Сашка интересный человек. Он, кроме школы и гимнастики, успевает еще справиться с целой уймой полезных дел.

Между прочим, дома у Сашки есть собака по имени Тёпа, аквариум с рыбами и кормушка для птиц за окном. Я спросил Сашку:

— Ты, наверное, животноводом хочешь быть?

— Вот уж никогда не думал, — сказал Сашка. — Мне все нравится. Отец говорит, что я распыляюсь, а я ничего с собой поделать не могу. Ты как считаешь: это нормально или нет?

Я ответил, что лично я не знаю, потому что у меня у самого слишком часто бывает распыление мыслей. Мы пообсуждали этот вопрос и решили, что поживем, тогда будет видно.

Потом Сашка показал мне свой «Естественный дневник». Он ведет дневник не от моды, а по собственному желанию. Сашка записывает туда свои наблюдения над погодой, растениями и животными. Я попросил его дать мне почитать дневник. Врать нечего, Сашкин дневник мне очень понравился. Особенно в тех местах, где у него про собак рассказывается.

Думаю, что ничего плохого не будет, если я кое-что перепишу о собаках из Сашкиного дневника в свой, потому что я тоже люблю собак.

Рассказы и мысли о собаках из «Естественного дневника» Сашки Иванова

Когда я еще не ходил в школу и меня водили в детский сад, отец привел Тёпу, небольшую собаку с лохматой мордой и на длинных ногах. Шерсть у Тёпы волнистая, белая с коричневой, а глаза и нос, как черные пуговицы.

Тогда же папа прочитал мне вслух рассказ «Муму». В конце рассказа я заревел и стал требовать, чтобы злую барыню отправили в милицию.

Рассказ я запомнил от начала до конца, но только недавно понял по-настоящему слова отца:

— У каждого человека в жизни бывает своя Муму.

У нас в подъезде, в подвале жил пес по имени Цыган. Ребята вырастили его и кормили самым вкусным, что только могли достать дома. За это Цыган никогда не отказывался поиграть с нами. Он вообще был очень приветливым и послушным и позволял делать с собой, что угодно. Даже на укол против бешенства ходил безо всяких разговоров.

А на днях Цыгана схватили как бездомного, бросили в закрытую машину-фургон и увезли насовсем. Вот и стал наш Цыган вроде как тургеневская Муму. Только не для одного Герасима, а для всех ребят нашего дома.

Один знакомый моего отца очень хвастался своей кривоногой таксой. Говорил, что у нее даже паспорт есть. А нашу Тёпу называл лохматой балалайкой.

Пусть не врет! Тёпа — настоящая породистая собака. Она красивая и умная, хоть и без паспорта.

С Тёпой всегда приятно разговаривать. Она слушает очень внимательно, все понимает и никогда не перебивает. Особенно она выручает, когда мне надо учить стихи. Я беру Тёпу в кухню, сажаю ее на стул против себя и рассказываю ей наизусть. Плавные стихи ей нравятся больше.

Не то читал, не то слышал где-то такую историю.

В Ташкенте, в одной семье была собака — обыкновенная дворняга. Однажды она вбежала в дом и начала кидаться на людей и лаять, как будто хотела их выгнать на улицу. Потом схватила маленького ребенка и выскочила с ним во двор. Все испугались. Подумали, что собака бешеная, и бросились вслед за ней, чтобы отнять ребенка, а собаку убить. Только успели выбежать на улицу, как началось землетрясение, и дом рухнул. Потом люди, конечно, благодарили собаку.

Много хорошего я слышал о дворнягах. Мне кажется, что это отличная порода собак, потому что дворняги умеют крепко дружить с людьми. А некоторые не считают дворняг за породу исключительно потому, что таких собак большинство.

Когда кому-нибудь живется плохо, говорят: «У него собачья жизнь». Эта поговорка плохая и пошла она от плохих людей, которые не могут с собаками по-человечески обращаться. Если бы собакам дали возможность самим выбирать себе хозяев, то поговорки «собачья жизнь» не было бы совсем.

Читали с отцом в «Науке и жизни» повесть Г. Троепольского «Белый Бим черное ухо». Читали по очереди вслух. Когда закончили чтение, отец спросил:

— Что ты обо всем этом думаешь?

Я ответил:

— Если бы собаки умели читать, они бы сказали: «Этот Г. Троепольский — настоящий человек, потому что он наш друг».

Отец сказал:

— В этом, кажется, что-то есть…

Хорошо пишет Сашка о собаках. Летом в деревне у дедушки я тоже начну описывать Дозора. Не потому, что мне хочется подражать Сашке, а потому, что мы с Дозором друзья.

На лыжах мы катаемся впятером: я, Сашка, Танька, Федор и Гаврилыч.

В первые дни меня здорово выручал Гаврилыч. Кстати, Гаврилычем его зовут только из-за фамилии Гаврилов. Ну, и хитрый он. Как заяц из «Ну, погоди!» Гаврилыч за компанию со мною то и дело шлепался в снег, да еще старался упасть как-нибудь почуднее меня. Увидит, что я чебурахнулся в снег, и кричит изо всех сил: «Караул, граждане! Погибаю! Где мои пятнадцать лет?!» И головой в сугроб. Все над ним смеются, а на меня никакого внимания.

Между прочим, я считаю, что у меня выдающиеся способности к лыжному спорту. За каникулы я так натренировался бегать на лыжах, что теперь меня не нужно уговаривать идти кататься. Теперь я и сам понимаю, что хожу на лыжах ничуть не хуже многих.

Я до того расхрабрился, что предложил ребятам:

— Чего это мы только по парку катаемся? Давайте махнем в воскресенье куда-нибудь подальше. Отметим последний день каникул.

— Давайте махнем! — согласился Сашка. — Я бы с удовольствием в Каменный лес пошел. В этом году я ни разу там не был. На лыжах до Каменного леса и обратно почти целый день нужен. Я, например, за поход в Каменный лес.

Все поддержали нас. Осталось только одно — уговорить родителей, чтобы отпустили. Мы заранее наметили, где встретиться, и разъехались по домам готовиться к походу.

Утро в день похода было как по заказу — не очень морозное, солнечное и совсем без ветра. За городом мы встали на лыжи и тронулись в путь. Сашка вел нас полями, мимо деревень и шахт. Врать нечего, дорога не очень-то легкая. Топай себе да топай. Сначала мы шли кучей и болтали о разных школьных делах. Потом растянулись в цепочку, и я оказался предпоследним. Через некоторое время мне стало совсем не до разговоров. Я устал. Голова у меня начала кружиться, в ушах появился звон. Ноги налились неимоверной тяжестью, одеревенели и сами по себе, без моего участия, с трудом двигали лыжи: шур-шур, шур-шур.

Я шел и думал: «Черт меня дернул предложить этот поход. Есть хочу, как волк. Устал, как лошадь, а конца дороги еще и не видно. Знал бы, что так далеко, ни за что не позволил бы Сашке уговорить себя идти в этот проклятый Каменный лес. А Сашка тоже хорош! Не мог заранее по-дружески предупредить». Только говорить об этом вслух у меня и в мыслях не было. Тут бы моей дружбе с ребятами сразу пришел конец. Поэтому я решил идти до тех пор, пока не свалюсь и не умру.

И еще я подумал: «Может быть, дедушка про эту дорогу писал? Впрочем, нет, о лыжах в письме не было ни слова».

Чем дальше мы уходили от города, тем сильнее мне хотелось домой. Я почему-то вспомнил, что сегодня по телевизору показывают «Четырех танкистов и собаку», что за каникулы я так и не успел припаять к паровому котлу новую медную трубку, что мама, наверное, уже напекла пирогов с капустой, и они, конечно, остынут к моему возвращению. От этих размышлений у меня почти совсем испарилась сила воли, и я сказал себе:

«Пройду еще ровно две тысячи шагов, лягу на снег и буду отдыхать, сколько влезет. Пусть ребята что хотят со мной делают, а дальше я не пойду».

Я опустил голову, чтобы нечаянно не выдать себя, и начал считать шаги.

Когда я досчитал до тысячи восьмисот двадцати, мы пришли в Каменный лес. И со мной случилось необыкновенное чудо. Я не только не умер, а, наоборот, как будто воскрес. Идти стало легко, словно я только что стал на лыжи. Никогда бы раньше не поверил, что у меня в запасе может еще остаться столько сил. Я готов был петь от радости на весь лес, и мне хотелось поделиться своей силой с ребятами. Но им хватало своих собственных сил. И мы во весь дух помчались по лесной просеке, наверное, потому, что нам захотелось эту лишнюю силу немножко израсходовать.