Палач любви и другие психотерапевтические истории - Ирвин Ялом

Теперь позвольте мне ответить на личную часть вопроса: что я чувствую, работая с вами. Я хочу понять вас. Думаю, я понимаю вашу боль и очень сочувствую вам – в прошлом я сам пережил подобное. Мне интересна проблема, с которой вы столкнулись, и, надеюсь, что я смогу помочь вам. Фактически я взял на себя обязанность это сделать. Самое трудное для меня в работе с вами – та непреодолимая дистанция, которую вы удерживаете между нами. Вы сказали раньше, что можете узнать (или, по крайней мере, предположить) ответ на личный вопрос, задав безличный. Но подумайте о том, какое впечатление это производит на другого человека. Если вы постоянно задаете безличные вопросы, я чувствую, что вы игнорируете меня.

– То же самое мне обычно говорил Мэтью.

Я улыбнулся и тихо заскрипел зубами. Мне не приходило в голову ничего конструктивного. Оказывается, этот утомительный, раздражающий стиль был для нее типичным. Нам предстояло пережить много подобных схваток.

Это была тяжелая и неблагодарная работа. Неделю за неделей она отбивала мои атаки. Я пытался научить ее азам языка близости: например, как употреблять местоимения «я» и «ты», как узнавать свои чувства (а сперва просто различать мысли и чувства), как переживать и выражать чувства. Я объяснял ей значение основных чувств (радости, печали, гнева, удовольствия). Я предлагал закончить предложения, например: «Ирв, когда вы говорите так, я чувствую ______ по отношению к вам».

Тельма обладала огромным набором средств дистанцирования. Она могла, например, предварять то, что собиралась сказать, длинным и скучным вступлением. Когда я обратил на это ее внимание, она признала, что я прав, но затем начала объяснять, как читает длинную лекцию о часовом деле каждому прохожему, который спрашивает ее, который час. Через несколько минут, когда Тельма закончила этот рассказ (дополненный историческим очерком о том, как они с сестрой приобрели привычку рассказывать длинные истории не по теме), мы уже безнадежно удалились от исходного разговора, а она с успехом дистанцировалась от меня.

У Тельмы были серьезные трудности с самовыражением. Она чувствовала себя естественно и была самой собой только в двух ситуациях: когда танцевала и во время их двадцатисемидневного романа с Мэтью. Во многом именно поэтому принятие со стороны Мэтью имело столь большое значение: «Он знал меня так, как почти никто из людей никогда не знал меня – такой, какая я есть, открытой нараспашку, ничего не утаивающей».

Когда я спрашивал, довольна ли она нашей сегодняшней работой, или просил ее описать чувства ко мне на протяжении последнего сеанса, она редко отвечала. Обычно Тельма отрицала наличие каких-либо чувств, а иногда обескураживала меня заявлением, что чувствовала большую близость, – как раз в тот момент, когда я страдал от ее уклончивости и отстраненности. Обнаруживать расхождение наших точек зрения было небезопасно, потому что тогда она могла почувствовать себя отвергнутой.

По мере того как становилось все яснее, что отношения между нами не складываются, я чувствовал себя все более сбитым с толку и отвергнутым. Насколько я мог судить, я был доступен для контакта с ней. Но она оставалась безразличной ко мне. Когда я пробовал поднять вопрос об этом, в какой форме я бы это ни делал, я слышал свое хныканье: «Почему же я нравлюсь тебе не так сильно, как Мэтью?»

– Знаете, Тельма, параллельно с тем, что вы считаете мнение Мэтью единственно значимым для вас, происходит еще кое-то. Это ваш отказ хоть как-то воспринимать мое мнение. В конце концов, я, как и Мэтью, знаю о вас довольно много. Я тоже терапевт – фактически я на двадцать лет опытнее и, возможно, мудрее, чем Мэтью. Интересно, почему то, что я думаю и чувствую по отношению к вам, не имеет никакого значения?

Она ответила на содержание вопроса, но не на его эмоциональный тон. Она задобрила меня:

– Вы здесь ни при чем. Я уверена, вы хорошо знаете свое дело. Я вела бы себя так с любым терапевтом. Именно потому, что Мэтью так ранил меня, я не хочу снова стать уязвимой для терапевта.

– У вас на все готов ответ, но если сложить все ваши ответы вместе, получится: «Не приближайся!» Вы не можете сблизиться с Гарри, потому что боитесь причинить ему боль своими сокровенными мыслями о Мэтью и желанием покончить с собой. Вы не можете завести друзей, потому что они расстроятся, когда вы в конце концов совершите самоубийство. Вы не можете быть близки со мной, потому что другой терапевт восемь лет назад причинил вам боль. Слова все время разные, но песня одна и та же.

Наконец, к четвертому месяцу появились признаки улучшения. Тельма перестала воевать со мной по всякому поводу и, к моему удивлению, начала один из сеансов с рассказа о том, как она всю неделю составляла список своих близких отношений и того, что с ними случилось. Она поняла, что каждый раз, когда она по-настоящему сближалась с кем-то, ей так или иначе удавалось разрушить эти отношения.

– Может, вы и правы, что сближение с людьми представляет для меня серьезную проблему. Не думаю, что за последние тридцать лет у меня была хоть одна близкая подруга. Я не уверена, была ли она у меня когда-нибудь вообще.

Это прозрение могло стать поворотной точкой в нашей терапии: в первый раз Тельма согласилась со мной и взяла на себя ответственность за определенную проблему. Теперь я надеялся, что мы начнем работать по-настоящему. Но не тут-то было: она отдалилась еще больше, заявив, что проблема сближения заранее обрекает нашу терапевтическую работу на неудачу.

Я изо всех сил пытался убедить ее, что это открытие – не негативный, а позитивный результат терапии. Снова и снова я объяснял ей, что трудности сближения – это не внешняя преграда на пути к исцелению, а корень всех проблем. То, что эта проблема вышла на поверхность, где теперь мы могли бы ее исследовать, является не помехой, а положительным результатом.

Но ее отчаяние углублялось. Теперь каждая неделя была ужасной. Она сильнее мучилась от навязчивых идей, все больше плакала, отдалялась от Гарри и проводила много времени, планируя самоубийство. Все чаще и чаще я слышал ее критические замечания в адрес терапии. Она жаловалась, что наши сеансы только «бередят раны» и увеличивают ее страдания, и сожалела, что дала обязательство продолжать терапию шесть месяцев.

Время подходило к концу. Начался пятый месяц; и хотя Тельма уверяла меня, что выполнит свои обязательства, она ясно дала понять, что не готова продолжать терапию дольше чем шесть месяцев. Я чувствовал растерянность: все мои титанические усилия оказались напрасными. Я даже не сумел установить с ней прочный терапевтический альянс: вся ее душевная энергия до последней капли была прикована к Мэтью, и я не мог найти способ освободить ее. Настал момент разыграть мою последнюю карту.

– Тельма, еще с того дня пару месяцев назад, когда вы разыгрывали роль Мэтью и произносили слова, которые могли бы освободить вас, я обдумывал возможность пригласить его сюда и провести сеанс втроем: вы, я и Мэтью. У нас осталось всего семь сеансов, если вы не измените свое решение прекратить терапию. – Тельма решительно покачала головой. – Я думаю, нам нужна помощь, чтобы двигаться дальше. Мне бы хотелось, чтобы вы разрешили мне позвонить Мэтью и пригласить его сюда. Думаю, одного сеанса будет достаточно, но мы должны провести его в ближайшее время, потому что потом нам, вероятно, потребуется несколько часов, чтобы разобраться в том, что мы выясним.

Тельма, безучастно ссутулившаяся в своем кресле, внезапно выпрямилась. Сумка-мешок выскользнула у нее из рук и упала на пол, но она не обратила на это никакого внимания, слушая меня с широко открытыми глазами. Наконец, наконец-то я привлек ее внимание, и она несколько минут сидела молча, размышляя над моими словами.

Хотя я не продумал свое предложение до конца, я полагал, что Мэтью не откажется с нами встретиться. Я надеялся, что моя репутация в профессиональном сообществе вынудит его сотрудничать. Кроме того, восемь лет телефонных посланий Тельмы должны были доконать его, и я был уверен, что он тоже жаждет освобождения.

Я не мог точно предположить, что случится на этом сеансе, но у меня была странная уверенность, что все обернется к лучшему. На пользу пойдет любая информация. Любое столкновение с реальностью должно помочь Тельме освободиться от ее фиксации на Мэтью. Независимо от степени дефекта его характера – а я не сомневался, что перекос там значительный, – я был уверен, что в моем присутствии он не сделает ничего, что могло бы вселить в нее надежду на восстановление их связи.

После невероятно долгого молчания Тельма заявила, что ей нужно еще немного времени, чтобы подумать об этом.

– Пока, – сказала она, – я вижу больше минусов, чем плюсов.

Я вздохнул и устроился поудобней на стуле. Я знал, что оставшуюся часть сеанса Тельма проведет, сплетая нудную словесную паутину зависимости.