С утра до вечера. В чистом поле - Ромуальдас Ланкаускас

один из огромной толпы, он ничем не выделяется. Кому взбредет в голову, что он не имеет права ходить по этим улицам, столь знакомым, где много лет звучали его шаги?

К матери Альбинас не собирался заходить. Зачем? Какой в этом смысл? Он вынашивал другой план; его надо было осуществить без промедления. Но какая-то странная сила влекла его к дому, в котором он вырос. Кажется, ноги сами несут его туда. В старый переулок — безмолвный, погруженный в сумерки. Мостовая, мощенная красным кирпичом, на домах — старинные железные фонари с разбитыми стеклами (одно стекло выбил он), а вот и деревянные тяжелые ворота и розовый дом во дворе, с окошками первого этажа, закрытыми деревянными ставнями, и сгорбленная береза в углу двора…

Альбинас остановился в подворотне и посмотрел на темные окна второго этажа: матери нет дома. У него заныло сердце; захотелось плакать. Зачем он здесь стоит, чего не видел? Еще кто-нибудь из жильцов узнает его. Им-то ведь всем известно, что с ним случилось. Подальше отсюда, подальше…

Он повернулся и поплелся в сторону вокзала. Очень хотелось есть: с самого утра, с той минуты, как он убежал из колонии, у него ни крошки не было во рту. И денег у него не было. Ну, ладно, он что-нибудь придумает; голодным не останется. В столовых всегда остается на столиках недоеденный хлеб. Иногда даже много попадается.

Город шумел. Мимо летели машины, с треском проносились мотоциклы. У кино толпился народ. Шла приключенческая картина; в электрическом свете пестрела огромная реклама: крупный мужчина в черных очках и с револьвером в руке. Вот бы посмотреть! Куда там… Ему надо поесть и поскорей уматываться из города. Здесь все теперь не для него, а раньше он каждую неделю ходил в это самое кино.

Альбинас вошел в столовую. Народу было немного. Подавальщицы чесали языком у буфета. Он огляделся: на столиках, на тарелочках, и впрямь лежал хлеб. Он проглотил слюну. В пустом животе заурчало. Альбинас сел за укромный столик. Подавальщицы продолжали болтать, не обращая на него внимания. Он схватил хлеб, торопливо сунул за пазуху и притворился, что разглядывает меню. И тогда подошла подавальщица.

— Что закажешь?

Альбинас небрежно швырнул на столик меню.

— Ничего…

Подавальщица бросила на него подозрительный взгляд и вернулась к буфету. Альбинас встал. Выскользнул на улицу. Порядок! Хлеб в кармане. Теплый, душистый хлеб. То же самое он повторил и в другой столовой. Там ему перепало даже несколько кружочков колбасы, которую оставил какой-то сытый дядя. Карманы раздулись от хлеба. Отлично! Теперь — в путь!

По залу ожидания разгуливал милиционер. Он очень не понравился Альбинасу. Альбинас избегал попадаться ему на глаза. Наконец, едва милиционер отошел в сторону, он пробрался к окошку справочной и спросил, когда уходит поезд. Через полчаса? Альбинасу только это и было нужно. Чем скорее он оставит город, тем лучше. А тогда — свистите, сколько влезет!..

Альбинас спустился в тоннель, потом поднялся по крутой лестнице и очутился на платформе, где уже стоял поезд, готовый к отправлению. Но у каждой двери вагона торчало по проводнице, — они проверяли билеты. У него, конечно, не было билета, так что не было и надежды попасть в вагон.

Альбинас не растерялся. Стрелка электрических часов нервно вздрагивала, продвигаясь вперед. Альбинас гулял по платформе, смешавшись с толпой. Когда до отхода поезда осталось несколько минут, он направился в самый хвост, обогнул последний вагон и очутился по ту сторону поезда. По соседним рельсам грохотал товарный состав; паровоз швырнул ему в лицо облако обжигающего пара и оглушил его гудком. Он съежился, хоть знал, что промежуток между двумя составами немалый и вагоны его не раздавят. Состав долго тащился мимо. Он стоял и ждал. Но тут раздался свисток. Паровоз запыхтел и рванул пассажирские вагоны. Альбинас проворно вскочил на ступеньки и взобрался на буфера, накрытые двумя елозящими металлическими плитами, соединявшими мостиком один вагон с другим. Здесь можно было стоять.

Проводницы закрыли изнутри двери вагонов. Он едет, едет! Мелькали огня города, отдалялись в вечерних сумерках фонари вокзала. Поезд набирал скорость. Громыхали буфера, грохотали колеса. Альбинас успокоился. Он прислонился к вагону, вынул из кармана хлеб с колбасой и стал уплетать его. Вагон швыряло, хлеб подпрыгивал у него в руках. Он глотал его большими кусками и слопал весь до последней крошки. Всю ночь ему придется ехать, всю ночь… И он не сомкнет глаз, прислушиваясь к громыханию колес.

Поезд набрал скорость, и Альбинасу становилось холодно. Он поднял воротник пиджака и втянул голову в плечи. Так теплее.

Когда поезд останавливался, Альбинас соскакивал с буферов на противоположную сторону путей, чтобы проводницы его не заметили. Однажды он едва не попался, и ему пришлось перебежать к другому вагону.

А поезд все мчался и мчался мимо сел, городов, лесов, полей, погруженных во мрак хуторов; в ночной темноте особенно громко гудел гудок. Мимо красными комарами летели светящиеся искры, ветер нес сажу и запах дыма.

Альбинасу не хотелось спать. Он был слишком взволнован, чтобы заснуть. Тем лучше. Когда стоишь на буферах, лучше не дремать. В памяти роились обрывки воспоминаний, словно раскаленные искры, которые нес мимо ночной ветер…

…Мать водит его на другой конец города к своей подруге. У той всегда полно гостей. На столе — бутылки с водкой и вином. В задымленной комнате какие-то незнакомые мужчины. Они пьют, курят, смеются, ржут, как лошади, даже стекла дребезжат. Мать улыбается им. Без устали визжит музыка. Целый вечер не смолкает шум и гомон голосов. А он один среди этих людей, и его берет тоска. Никому нет дела до него, а если есть, то ненадолго. Глаза слипаются, ему давно пора спать, но мать не спешит домой. Музыка и шум. Звон бокалов. Лишь около полуночи они выходят, и он засыпает в полупустом автобусе…

…Отец все чаще возвращается с работы злой и пьяный. Дома начинаются ссоры. Отец кричит и ругается нехорошими словами. Эти слова он слышит сквозь сон, вздрагивая и просыпаясь, и часто его подушка — мокрая от слез. Они все ругаются, все бранятся. Отец бухает кулаками по столу. Он страшен. Глаза очумели от водки. Мать плачет и хочет куда-то убежать, но отец ее не пускает. «Ах, ты…» И так до самого утра. В школу он уходит с тяжелой головой, мать забыла положить ему завтрак, она все еще валяется в постели. Мать лежит долго и жалуется на головную боль. Вернувшись из школы, он застает ее перед зеркалом — она причесывает свои кудряшки. На