Путешествия по ту сторону - Жан-Мари-Гюстав Леклезио

И вдруг вся стая взлетает, птицы отрываются от скалы и взмывают к потолку. Парят высоко-высоко, меж четырех голубых ламп. Музыка играет — или это уже не музыка? — "The dark side of the moon", «Пинк флойд». Стая чаек колышется над утесом, обросшим внизу водорослями. Птицы парят на ветру, теряя равновесие, опускаются на скалу, снова взлетают. Оглушительно хлопают крылья, разносятся над морем пронзительные крики. Музыка убыстряется, замедляется, птицы ищут выхода, ждут, когда Пью-Джин укажет им путь к свободе, к бескрайнему морю и вольному ветру. "Lot Live" сменяет "Queen of the Silver Silk", потом сразу вступает "Lady, lady" и без перерыва "Interstellar Overdive". Пью- Джин отрывается от стаи, взмывает высоко в небо, пробив насквозь потолок, парит над ночным городом. Стая хочет взлететь вслед за ней, птицы отчаянно хлопают крыльями. И вот все они тоже взмывают и парят над городом. Стая проносится над неоновыми огнями, не задевая даже самых высоких башен. "Have you... seen your mother, baby, standing in the shadow?"

Хорошо быть птицей и лететь, как Пью-Джин, над кры- [74] шами города, увлекая за собой стаю. Ничто больше не держит тебя. Паришь в потоках ветра, лишь изредка взмахивая крыльями, летишь к морю, и оно плещется далеко внизу, бескрайнее, безбрежное. Когда поднимаешься так высоко, все внизу становится крошечным. Небоскребы — спичечные коробки, улицы — почти неразличимые бороздки. Другим птицам хочется последовать за Пью-Джин, но они не могут взлететь так высоко. Они парят, сбившись в стаю, словно облако, машущее крыльями, ощетинившееся клювами. То и дело вырываются из отверстия в потолке пещеры под раскаты музыки — "Ventura Highway", группа «Америка», «Один день в жизни», «Битлз». Никто не разговаривает. Здесь все свободны, летят, куда им хочется. Нет больше ни стесняющих стен, ни давящего потолка. Вместо улиц — воздушные потоки, вместо лестниц — невидимые струи воздуха. Стая взмывает все выше, все дальше, туда, где живут лишь самолеты и дирижабли. Пью-Джин ведет стаю за собой, не переставая танцевать. Она танцует, летя, взмывая к облакам. Ее танец освобождает вас, вырывает из тесных кирпичных застенков. Аллигатор Баркс и Джин Шипучка тоже превратились в птиц. Оторвавшись от своих стульев, они парят, глядя на танцующих. Музыку никто больше не слушает. Теперь слышна лишь музыка крыльев и птичьих криков, а репродукторы и оранжевый маяк остались далеко внизу. Это может длиться бесконечно. Час за часом, день за днем. Вы уже не там, где живут люди. Вы в Антарктике, где лишь тучи птиц кружат над ледяными торосами. Птицы следуют за Пью-Джин, она летит без устали, ведет стаю к родному острову, а он далеко-далеко, по ту сторону океана. Им предстоит долго лететь в свисте ветра и хлопанье крыльев до своего острова. Но как они будут счастливы, когда долетят! И снова начнут танцевать, кружась на месте, взмывая и плавно опускаясь. Для того и играла музыка, чтобы увести вас на край света, на тот чудесный остров, где можно вечно жить, танцуя. Да, поистине Пью-Джин — королева птиц.

[75]

Поджидая ее,Я часто бродил по берегу моря,Где не было слышно ни звука,Лишь шелест ветерка в сосновых иглах.

[76]

Найя Найя умеет убивать дни. То есть она их просто отменяет. Время, которое мы проводим впустую, для нее не существует. Годы, дни, часы можно растянуть, а можно сжать до предела. То они длятся долго-долго, то проносятся — не заметишь. А наша Найя Найя ничего не ждет, ничего и никого. Она скользит сквозь время, неслышно минуя дни. А то вдруг вздумает двигаться во времени назад, и никто не может последовать за нею в это путешествие. В те дни, когда время летит быстро, она становится большой, высокой, как дерево. А в дни, которые тянутся долго и неспешно, она маленькая, такая маленькая, что трудно ее заметить.

В каждом дне у нее есть укромные местечки. Незадолго до полудня или позже, когда день клонится к вечеру, Найя Найя прячется в один из своих тайников. Ей хочется уйти от всех, чтобы никто не мог ее отыскать. Она перегораживает тропинки, колючий кустарник смыкает ветви там, где она прошла. А те, кто ее не знает, могут подумать, что она еще здесь. Приходит кто-нибудь и говорит вам:

— Ну да, я видел ее, она прошла мимо яхт-клуба час назад.

Но это неправда. Потому что, когда Найя Найя отменяет дни, никто ее не видит. Она уходит из города и быстро-быстро идет по заброшенной дороге к своим тайникам. Есть одна полянка на берегу моря посреди рощи приморских сосен. Найя Найя пробирается через заросли колючего кустарника, покрытого желтыми цветочками, и ветки смыкаются за ее спиной. В такие дни хочется скрыться, исчезнуть, не быть нигде. Это дни, когда нельзя путешествовать — ни унестись в небо, ни уплыть в море, ни уйти в страну деревьев. Все словно затвердело, стало непроницаемым, и солнце печет [77] слишком жарко. В такие дни нет желания разговаривать — разве что на не понятном никому языке. Найя Найя знает все тропинки, по которым можно уйти далеко-далеко. Например, проселочные дороги, перечеркивающие поля. Или тропинки, пересекающие хребты выжженных солнцем гор. И еще — окрестности аэропортов, заброшенные туннели, просеки, рвы, карьеры. И тропы вдоль побережья, известные лишь контрабандистам, и дамбы, и ложбинки между волнорезами. Тысячи укромных местечек знает Найя Найя.

Найдя подходящий тайник, она усаживается, свернувшись клубочком, и сидит неподвижно. Смотрит на заросли кустарника и на раскинувшуюся поодаль морскую гладь. По небу с востока на запад медленно-медленно плывут облака. Над белыми облаками небо яркое, ослепительно голубое. Жизнь идет, но тоже медленно, как жизнь раков- отшельников на дне моря.

Найя Найя стала совсем крошечной, не больше букашки. Она сидит на земле среди зарослей дрока и ежевики. Солнце припекает, нагревает ее черные блестящие крылышки. А вокруг другие букашки спешат своей дорогой вдоль берега. Одни живут в огромных муравейниках, похожих на древние развалины. Другие покружатся-покружатся и уползают в ямки-воронки. Такая далекая, такая чужая жизнь. Крошечные лапки, крылышки, усики. Много дней понадобится, чтобы перебраться с одной ветки дерева на другую, несколько часов, чтобы обойти листок. Слившись с камешками и песком, легко становишься похожим на них.

Найя Найя долго сидит в своем тайнике в густых зарослях кустарника. Она почти не шевелится: бывает, сделаешь резкое движение — и вдруг начинаешь расти. Надо стараться не двигаться резко, не дышать слишком часто. Когда сидишь у моря незадолго до полудня, все погружается в странное оцепенение. Сглаживаются волны, замирают в вышине легкие облака. Так же бывает и перед заходом солнца. Жизнь замедляется, звуки становятся глуше, краски блекнут. Время течет, как песок в песочных часах. Время — утес, который постепенно осыпается, оседает, становится ниже. Поэтому Найя Найя сидит неподвижно, свернувшись клубочком. Сегодня ей не нужно время неистовое, мечущееся, клокочущее. Ей не нравятся прыжки и скачки времени. И она уходит в такие места, где часы тянутся как дни, дни — как годы. Да, когда время похоже на несущийся, окутанный [78] дымом паровоз — тогда приходят быстрые мысли. Они тоже несутся во всю мочь по рельсам и причиняют боль. Здесь мысли неспешные, тянутся так же медленно, как растет старый куст. Солнце неподвижно висит в голубом небе. Прилепилось к небесному своду, словно улитка к старой стене, и может оставаться на одном месте много-много дней.

А тем временем друзья ищут Найю Найю. Обшаривают каждое укромное местечко, каждую пещерку, каждую ложбинку. Но колючий кустарник сомкнулся за спиной Найи Найи, и никому теперь ее не найти. По земле рядом с ней ползают сколопендры, майский жук, снуют муравьи. На маленьких камешках начертаны какие-то непонятные знаки. Низкая, пожухлая трава, мелкие цветочки. Найя Найя умеет все это читать. На земле написано множество сказок — это сказки камешков, кремней, базальта, известняка. Сказки травы, сказки колючек.

Сказки ежевичных колючек лучше всех. Ветви ежевики годами лежат на земле, почти не двигаясь. Лишь изредка выбрасывают побеги, и те медленно-медленно ползут вперед. У ежевики длинные щупальца, покрытые колючками, и маленькие ромбики-листочки с зубчатыми краями, темно-зеленые с фиолетовым. Летом, когда припекает солнце, они греются, распластавшись на земле. Осенью на щупальцах появляются ягодки, сначала они красные, потом чернеют. И зимой колючие ветви остаются недвижно лежать на земле. Их сказки — спокойные, неспешные, такие не расскажешь человеческим языком: у людей слишком пронзительные голоса, и говорят они слишком быстро. Может быть, перелетные птицы могли бы рассказать сказку ежевичных колючек. Или скалы — потому что они никогда не двигаются и побеги ежевики оплетают их. Корни кустиков цепляются за камни, на ветвях растут длинные, очень острые шипы, внизу они светлые, а у кончика — почти черные.

Есть еще сказки белых утесов, что возвышаются над морем. Одна только Найя Найя слушает сказки белых утесов. Есть утесы, похожие на спину морской черепахи, обросшие водорослями и ракушками. Есть и такие, до которых море никогда не добирается, разве что в сильный шторм: они белые, сухие, запыленные и тяжелые. Стоят неподвижно, и ничего им не хочется. Они — здесь, всегда здесь, неизвестно почему, так уж им положено. И их сказки на них похожи — долгие, неспешные, ледяные по ночам и раскаленные днем. В их щелях и трещинах прячутся ящерицы, их обдувает ветер [79] и припекает солнце, но это ничего, им не мешает. Иногда Найя Найя прячется в одном из белых утесов. Она становится совсем крошечной, меньше песчинки и много-много дней движется сквозь твердый камень. Выходит с другой стороны и вновь видит небо, солнце, море — вот удивительно!