Трое из навигацкой школы (Гардемарины, вперед - 1) - Нина Соротокина

Как быстро он говорит...

"Я полюбил вас, мадемуазель, в тот достопамятный вечер... О-о-о! Я обожаю вас... я ваш раб", - машинально переводила Анастасия. Французский язык только начал входить в моду, и она еще не научилась свободно изъясняться на нем.

Сколько за свою недолгую жизнь она выслушала признаний - робких, похотливых, смелых - всяких. Анастасии нравилось, когда ей поклонялись. Но сейчас ей было не до любви. Она даже не смогла, как того требовал этикет, принять кокетливый вид и улыбнуться отвлеченно, и распаленный де Брильи увидел в смятенном выражении ее лица отблеск истинного чувства.

Он уже завладел парчовой туфелькой и нежно гладил вышитый чулок. Анастасия легонько оттолкнула молодого человека и встала.

- Не подходите к окну, вас увидят. Стойте там! Значит, вы предлагаете любовь неземную, карету и себя в попутчики?

- Так, звезда моя, - прошептал взволнованно шевалье. - Вот славно, удивилась Анастасия. - Вы говорите по-русски?

- Да, но я не люблю ваш язык. - Его не обязательно любить, важно, что вы на нем говорите. Вы богаты? У вас много людей?

- О! У нас нет собственных крестьян, как у вас, русских. Считать человека собственностью - это вандализм, варварство. Русские дики. Французская нация самая свободная в мире!

- Дальше, дальше, - поморщилась Анастасия, как бы призывая -"говорите о деле!"

- Мой род состоит в родстве с лучшими фамилиями Франции. Герцог де Фронзак по материнской линии, по отцовской линии. О, сударыня, простите мою нескромность... Это счастье даровано мне самим Богом... (фр.). маркиз де Графи-Дефонте и также бывший интендант полиции маркиз де Аржасон...

- Не надо так много фамилий, - перебила Анастасия. - Мы с царями были в родстве.

- Поэтому я и не решался просить вашей руки. Но сейчас, когда моя преданность... в этих грустных обстоятельствах. Я льщу себя надеждой... В Париже мы обвенчаемся.

- Вы католик?

- Да, звезда моя.

Анастасия отошла в глубь комнаты, села на кушетку и стала задумчиво раскачивать пальцем сережку в ухе. Де Брильи терпеливо ждал, но потом, не совладав с томлением, опять принялся за уговоры:

- Что ждет вас на родине? В любую минуту сюда могут нагрянуть драгуны, и тогда... Холмогоры, Березов или в лучшем случае монастырь. А я предлагаю вам...- Лицо его приняло недоуменное, даже глуповатое выражение. Францию!..

- Я завтра вам дам ответ, - сказала Анастасия и встала. - Молиться буду, плакать. У вас в Париже, поди, и икон-то нет? Пусть просвятит Богородица...

Де Брильи припал к ее руке.

- Все, хватит. Уходите...

И он исчез. Уж не привиделся ли этот разговор? Анастасия выглянула в окно, всматриваясь в темноту. Стоит... Опять на том же самом месте под деревом. Даже отсюда видно, что молод и недурен собой. А может, он не шпион? Может, он из воздыхателей?

- Спать пора! - крикнула она молодому человеку и рассмеялась.

Он помахал рукой и не тронулся с места.

Анастасия прошла в домашнюю божницу. Сказала де Брильи: "помолюсь, поплачу", а не идет молитва, нет слез, нет смирения. Суровы и осуждающи лики святых. Так и крикнут: "Говори!

"Что делать тебе, Настасенька? Ты ль не была одной из лучших невест в России? Все ты, мамаша. Шесть лет назад умер отец, но только год относила негодница мать траур. И уже опять невеста, опять румянит рябое лицо. А как не хотели родниться с маменькой Бестужевы! Сама рассказывала хохоча отговаривают, мол, Мишеньку, говорят, беспокойного я нраву. Вот и дохохоталась!

Тьфу... Анастасия плюнула и устыдилась. Не так молиться надо! Мать, поди, сейчас в тюремной камере, в темноте, на соломе. Что ждет ее? Господи, помоги ей, отврати...

Как привезли их вечером в полицейские палаты, так и разлучили, и больше она мать не видела. Анна Гавриловна хоть и была нрава суетного, перед следователями стала важной и сдержанной. Ответы ее были просты - она все отрицала. Не перепугайся дочь, может, и вышла бы матери послабка.

А Настасенька со страху, с отчаяния ни слова не могла вымолвить в ее защиту и согласилась со всем, что внушали ей следователи. И уже потом, вернувшись домой, поняла, что говорила напраслину.

Теперь ищи в святых ликах утешения. За что ей любить мать? Какая любовь, какое почтение, если одевает кое-как, а сама, словно девчонка-вертопрашка, кокетничает с ее же, Анастасьиными, кавалерами. И хоть бы искала себе ровню! Смешно сказать, влюбилась в мальчишку, в курсанта-гардемарина. Анастасия видела его издали - -мордашка смазливая, вид испуганный. Ладно, чужое сердце - потемки, играла бы в любовь - полбеды. Так нет, тянуло ее к склока! , к шептаниям, к интригам... Дожили, Анна Головкина - дочь бывалого вице-канцлера-заговорщица! Погубила ты, маменька, мою молодость!

Кто ей теперь поможет? Кому нужна Анастасия Ягужинская? Родственникам? Отчиму? Михаил Петрович Бестужев - дипломат, скупец, фигляр! Скорее всего он и сам уже арестован, трясется от страха и клянет весь род Головкиных и приплод их.

Не идет молитва, ни восторга чистого, ни экстаза... Не понимают они ее, эти суровые мужи в дорогих окладах. Икона "Умиление" самая старая, самая чтимая в доме. Лицо у Заступницы ласковое, но не для нее эта ласка. Прильнула к младенцу, нежит его и вот-вот зашепчет: "Мысли твои, девушка, суетные. Где твоя доброта, где терпение? Жизнь суровая, она не праздник".

- А я праздника хочу, - сказала Анастасия. - Радости хочу, блеска, музыки. Все было в руках, да вырвалось. Но я назад верну!

И чувствуя крамольность мыслей этих в святом месте, она, как была в сорочке, босая, кинулась в зеркальную залу. Раньше здесь кипели балы! Она подтянула батист, обозначив талию, подняла игриво ножку, помахала ей, глядя, как пенятся у пятки оборки, и пошла в менуэте, составляя фигуры одна другой вычурнее.

Де Брильи пришел на следующую ночь уже в дорожном платье, вооруженный чуть ли не десятью пистолетами, еще более мрачный и пылкий. Увидя Анастасию во вчерашнем роскошном наряде, весь так и затрепетал, то ли от любви, то ли из боязни получить отказ. - Как же мы уедем? - спросила Анастасия. - За домом следят.

- Шпиона убрали, звезда моя.

- Уж не смертоубийство ли? Зачем мне еще этот грех на душу?

- Нет. Зачем его убивать? Ему заплатили, и он ушел. Анастасия осторожно выглянула в окно. "Стоит... прячется за липу. Значит, этот... не шпион. Где я тебя видела раньше, в каком месте? Сейчас недосуг вспоминать. Кто бы ты ни был - прощай!"

Прошептала тревожное слово и будто опомнилась: "Что делаю? А как же маменька? Уеду, значит, предам ее навсегда! - Она замотала головой, потом выпрямилась, напрягла спину, словно телесное это усилие могло задушить бормочущую совесть. - Здесь, матушка, я тебе не помощница... только хуже. И не думать, не думать..."

Она повернулась к французу и улыбнулась

благосклонно.

- Как зовут вас, сударь мой?

- Серж-Луи-Шарль-Бенжамен де Брильи. - Он склонился низко.

- Ну так едем, Сережа.

-12

Когда Никита читал, писарь держал бумагу обеими руками и с опаской косился на Белова. Тот стоял рядом и тоже, хоть уговору о том не было, запустил глаза в государственный документ. Никита читал внимательно, хмурился, а Белов иронически усмехался.

Донос был написан лаконично, но в редких эпитетах, в самих знакax препинания чувствовалось вдохновение. Трудно было узнать Алену Корсака в герое котовского "эссе" - лукав, необуздан, подвержен самым худым и зловредным помыслам, одним словом, злодей!

- Звонко написал, - подытожил Белов. - Слово сказать не умеет, а пишет, что тебе Катулл.

Лучше не вспоминай Катулла. Не та компания. У Котова, я думаю, образец есть. Вставь фамилию в пустые места - и бумага готова, - сказал Никита и тихонько потянул к себе листок, писарь сразу воспротивился и обиженно запыхтел: - Порвем, Фома Игнатьевич, отдай бумагу, а?

Писарь даже не удостоил молодого князя ответом. Он решительно отодвинул руки Никиты, старательно свернул донос и спрятал его за пазуху.

- Все, господа, - твердо сказал он, - мне библиотеку запирать пора.

- Оставь его, - сказал Белов на ухо Никите, но достаточно громко, чтоб писарь его услышал. - Он трусит. Если человек так трусит, то толку от него не жди. Я пошел домой, спать хочу.

- Спать? Что же ты по ночам делаешь? - машинально спросил Никита.

- Мечтаю, - ответил Белов с металлом в голосе и ушел, хлопнув дверью.

Фома Игнатьевич просительно и жалко заглянул в глаза Оленеву, но тот не тронулся с места.

- Зачем вам сия бумага, наивный человек? - прошептал писарь. - Сам по доброй воле я ее никому не отдам, а коли явится штык-юнкер, он мигом другую сочинит. А я место потеряю. Пойдемте, князь.

- Я понимаю, что в наше время деньги - пыль... Но клянусь...Никита прижал руки к груди. - Я на всю жизнь запомню твой добрый поступок. Отдай бумагу...

Они вышли в коридор, и писарь долго рылся в карманах - достал деревянную табакерку и спрятал, повертел кошелек в руках и тоже убрал, потом вынул ключ от библиотеки и синий, грубый, как парус, носовой платок, который зачем-то сунул под мышку. Никита не обращал внимания на эти суетливые движения, он держал глазами Писарев камзол, в недрах которого скрывался котовский донос.