Молния Баязида - Андрей Посняков

– Рад, очень рад вас приветствовать, уважаемый Константин Федорович!

Вилен аж лучился радостью, помогая вылезти из машины сановному гостю. Тот – рыхлый, несколько обрюзгший мужчина с круглым остроносым лицом, лысиной и маленькими глазенками неопределенного цвета – держался самоуверенно-барски, как и положено немаленькому начальству. Одернув серый, в полоску, пиджак, благостно кивнул:

– Ну, Вилен, показывай, чего тут у тебя делается?

Вилен чуть не подпрыгнул от такого обращения, да и не скрывал радость. Сказано-то было как? «Показывай», «у тебя» – то есть, не за временщика держал его гость, уже – за хозяина. От того и захолонуло сердце.

– Быстро, – обернувшись к вожатым, просипел Вилен. – Быстро всех на сцену, да забегите к поварам, скажите – приехал сам товарищ Казанцев!

На летней сцене уже во всю кучковались дети в парадной пионерской форме, на скамейках деловито рассаживались приехавшие родители – на ближних местах интеллигенция, работяги подальше. Первый ряд скамеек был приготовлен для товарища Казанцева и его свиты, ответработников в серых костюмах с такими же блеклыми серыми глазками, цепко шныряющими вокруг.

– Сюда, пожалуйста, Константин Федорович, – указывая путь, Вилен изогнулся в полупоклоне и, обернувшись к сцене, махнул рукой – мол, начинайте.

На край сцены вышла пионерка с косичками, в белой блузке и серой плиссированной юбке:

– Дорогой товарищ Казанцев, уважаемые гости, примите от лица совета дружины и всех пионеров лагеря наш пламенный пионерский привет!

Заиграли горнисты. Вышедшие на сцену хористы дружно отдали салют.

– Песня о пионерском отряде! – громко объявила ведущая. Дети запели.

Просидев около часа – за это время хор спел несколько песен и успели показать смешную раничевскую сценку – вальяжный гость повернул голову к Вилену:

– Ну, нам, пожалуй, пора. Еще в пару колхозов заедем.

– Может, пообедаете? – с гостеприимной улыбкой предложил врио начальника. – Повара старались.

Казанцев обернулся к свите:

– А что, и пообедаем. Как, товарищи?

Товарищи согласились. Сановник вновь посмотрел на Вилена:

– Ты вот что, объяви-ка меня. Неудобно так уходить.

– Сделаем, Константин Федорович!

Вилен опрометью бросился на сцену, едва дождавшись конца номера.

– Уважаемые товарищи, сейчас перед нами выступит наш дорогой гость, второй секретарь городского комитета партии товарищ Казанцев.

Раздались громкие аплодисменты.

Товарищ Казанцев, не торопясь, вышел на сцену, откашлялся:

– Ну, что сказать, товарищи? Хорошо подготовились дети. Пионеры – это наше будущее. Завидую вам – к сожалению, мне не удастся досмотреть весь этот прекрасный концерт – партийные дела не дают покоя и в выходной. Поэтому вынужден покинуть праздник. Желаю вам всем успехов, здоровья, а пионерам – вырасти достойными гражданами нашей социалистической Родины!

Краткая речь секретаря потонула в громе оваций.

– Ну, вот теперь можно и пообедать, – спускаясь со сцены, тихо произнес тот.

После обильной трапезы за счет сэкономленных на детях продуктов Казанцев, садясь в машину, похлопал Вилена по плечу:

– Молодец. Неплохо все организовал. Думаю, и с профсоюзами у тебя получится.

– Константин Федорович, да я…

– Просьбы, пожелания есть? – секретарь пытливо посмотрел на своего молодого сторонника. – Ну, говори, не таи.

– Да, как бы вам сказать… Человек тут у нас один есть, подозрительный, товарищ Артемьев его пригревает. Незрелый, прямо скажем, товарищ…

– Кто незрелый – Артемьев или этот твой человек? – хохотнул товарищ Казанцев. – Ладно, готовь материалы… и на того, и на другого. Посмотрим, что за звери?

– Спасибо, Константин Федорович!

– А у Артемьева, значит, приболел кто-то?

– Да, взял неделю за свой счет, да уехал в деревню – то ли мать у него там, то ли тетка.

– В деревню? – Казанцев вдруг зашелся хохотом. – Знаем мы, куда они все поехали, – в Москву! На покровителя своего надеются, а зря. У них там – Суслов, а у нас – сам товарищ Маленков! Калибры несопоставимые. Это когда Жданов был жив, они… Ладно, хватит языком трепать, едем!

Возрадовавшись душой, Вилен проводил «ЗиМ» чуть ли не поясными поклонами и быстро побежал в кабинет начальника, где его уже давно дожидалась бухгалтерша.

– Что у тебя, Зоя?

– Так ведь ведомости на зарплату подписать, Вилен Александрович.

– А, ведомости, ну, давай… – усевшись за стол, Вилен окунул перо в чернильницу. – А премиальный фонд у нас весь израсходован?

– Нет, – бухгалтер опустила глаза. – Геннадий Викторович не велел до конца августа трогать – там, сказал, лучших поощрим.

– Не велел, говоришь? Ну-ну… – Вилен откинулся на спинку стула и, словно бы что-то вспомнив, вновь придвинул к себе списки. – А где же у нас…

– Что-что?

– Нет, ничего… Иди, Зоя.

Вернув бухгалтерше подписанные списки, врио начальника радостно потер руки:

– Ну, товарищ Раничев, а где же ваша фамилия? И жена ваша где? Нету! Что же, забесплатно работаете? А кто такие Изольдовы? Что-то у нас в лагере таких фамилий нет. Не Геннадия ли Викторовича родственники часом? Так-так… Значит, родичей оформил, а этих взял без документов… Афера! Самая настоящая финансово-кадровая афера! Ну, Геннадий Викторович, ну, вернись только… Пожалуй, пора информировать соответствующие органы. А вдруг… Нет, не должны бы… Лучше подождать, потом уж одним ударом всех скинуть. А пока – неизвестно еще, как оно там, в Москве, обернется? Казанцев-то горазд песни петь, а ну как не так все выйдет? А я тут под Артемьева копаю… Нет, рано! Матерьяльчик-то попридержать надо. Скажу Зое – пусть потом ведомости мне принесет, вернется Артемьев на коне – отдам, скажу – запамятовал. А коли по-другому все выйдет…

Вилен налил из графина воды и залпом выпил. Еще одна мысль вдруг посетила его голову, хорошая такая мысль, вовсе не вредная для дальнейшей карьеры. Мальчишка! Сейчас-то он молчит… Эх, запереть бы его в далекий детский дом, да еще такой, где дети врагов народа долго не выживают. В Климовский! Вполне подходящее заведение, и директор – наш человек, шепнуть кое-что и… Кто у пацана родители? Враги народа, в лагерях давно сгинули, остались лишь бабка с дедкой… недобитые троцкисты, а? Чем плоха версия? А ну-ка…

Усевшись прямо на стол, Вилен закрутил диск телефона.

Раничев же тем временем, бросив всю самодеятельность на Евдоксю и вожатых, обхаживал деда Пахома, сторожа, тот как раз пригласил его на рюмку водки, если так можно было назвать ядреный деревенский самогон, от одного запаха которого сворачивались в трубочку уши.

– Не, не в Мордовии, запамятовал ты, – после второго стакана сторож заметно повеселел. Да и вообще – пили-то не просто так, под хорошую закуску, принесенную Раничевым из столовой. Копченая колбаса, лучок, сальце! Все, что осталось от визита «товарищей».

– Не в Мордовии? – удивился Иван. – А где же?

– Далеко, отсюда не видно, – сторож налил еще. – Знаешь такой народ – вепсы, их еще чухарями называют?

– Да слыхал что-то.

– Так вот – есть у меня в тех местах двоюродная сестрица, Пелагея Ивановна, хорошая женщина. На Новый год письмишко прислала – в гости зовет. Скучно ей – в войну-то поубивало всех, вот и мается одинешенька. Да и деревня ее – летом только и доберешься.

– Что ж там, совсем советской власти нет?

– А можно сказать, и нет. Тайга. Волки, медведи да лоси – вот и вся власть. Участковый, пишет, заглядывал года три назад, с тех пор никакой власти и не видали, окромя бригадира, – колхоз у них там, ферма. А Пелагее-то трудненько приходится – одна ведь, помочь некому. Поехал бы – да что там, в такой глуши, делать?

– А что за район, область?

– Да область-то, кажись, Лениградская – к Вологодчине ближе. А добираться из наших мест лучше на пароходе – от Рязани по Оке до Волги, до Горького, а уж оттуда вверх, до Рыбинска, Череповца – а там, можно сказать, рукой подать.

– В те места у нас следующим летом экспедиция организовывается, фольклорная, – подливая деду водки, соврал Раничев. – Вот мы б у сестрицы твоей и остановились. Чирканешь пару слов?

– Да неграмотный я, – выпив, отмахнулся сторож. – Расписываться, правда, умею.

– Ну, так я за тебя напишу, как скажешь. Как деревня-то называется?

– Возгрино.

– Запомнил… Ну, за товарища Сталина!

Чокнувшись, выпил стоя.

– Веди, Буденный, нас скорее в бой…

Не заметили, как и вошла Евдокся:

– Ну вот, так и знала – пианствуют!

– А, Евдокиюшка, – обрадованно протянул дед. – Садись-ка с нами, краса моя.

– А и сяду… – девушка бросила на стол пачку газет. – Только пить не буду – больно уж ваше вино горькое. Вот пива бы выпила.

– Так есть, полбидона! – еще радостнее закричал Пахом. – На опохмел оставил, но ради такого случая… – он вытащил из тумбочки бидон, плеснул в стакан пива. – Пей, краса-девица!