Комдив - Валерий Николаевич Ковалев

мотался верхом на казенной лошади по уезду, организовывал коммуны по совместной обработке земли, участвовал в ее размежевании и создавал в волостях партийные ячейки. Дважды в него стреляли (из лесу и дома в окно), банд в уезде по-прежнему хватало.

А по ночам Ковалев занимался самообразованием: штудировал материалы недавно прошедшего в Москве всероссийского съезда РКПб о хозяйственном строительстве и борьбе с разрухой, вникал в работу Ленина «Великий почин» и даже почитывал «Капитал» Маркса, но мало чего понял.

В октябре Ракитин свалился с чахоткой и был отправлен в больницу, Александра назначили на его место. Там он проработал до зимы, а сразу после Нового года вызвали в губернский комитет партии, председатель которого сообщил:

– Есть указание, товарищ Ковалев, направить тебя в Гомельскую Губчека. Республика в опасности, возражения не принимаются.

Положение дел к тому времени снова серьезно обострилось. Бежавшие за границу контрреволюционеры при активной поддержке Франции, Польши и Великобритании развернули широкую антисоветскую деятельность.

В борьбе против рабоче-крестьянского государства, и в частности Белоруссии, особо выделялся «Русский политический комитет», переименованный в «Народный союз защиты родины и свободы» во главе с эсером Савинковым. Совместно с ним действовали Белорусский политический комитет, крестьянская партия «Зеленый дуб» и другие организации белорусских националистов.

Для усиления «союза» в его распоряжение с согласия польских властей перешли интернированные за рубежом 3-я русская армия генерала Перемыкина, дивизия казачьего полковника Гнилорыбова, бригада есаула Яковлева.

Кроме того, под командованием Савинкова и главарей белорусских националистов находились части так называемой Белорусской повстанческой армии генерала Булак-Балаховича. С началом года на территорию республики начали интенсивно забрасываться их эмиссары и вооруженные до зубов банды. По замыслу своих хозяев они должны были поднять антисоветское восстание, в связи с чем развернули активную подрывную деятельность: убивали партийно-советский актив, нападали на красноармейские отряды, жгли продовольственные склады, школы, больницы и дома, расстреливали сочувствующих. А поскольку основной формой борьбы с контрреволюцией явились войсковые операции, Ковалев оказался в родной стихии. Вместе с ротой бойцов, приданной губернской ЧК, он в первую же неделю уничтожил крупную банду, действовавшую в Речицком уезде, а спустя месяц, организовав засаду, расстрелял из пулеметов группу конников в пятьдесят сабель, совершавшую рейд по деревням, захватив ее командира. На допросе тот дал весьма ценные сведения о белом подполье в Мозыре, которое было арестовано через две ночи.

Познакомившись во время служебных поездок с крестьянами окрестных деревень, Александр имел некоторые сведения о действовавшей там более года банде некого Смоляка. Один из них, в прошлом красный партизан, как-то даже рассказал, что знает место в урочище Большой лес, откуда банда совершает налеты. Он ставил об этом в известность уездную милицию, но для уничтожения бандитов не имелось сил. Теперь же они были в наличии.

Свои соображения Ковалев доложил руководству и получил согласие на проведение операции. Для начала он выехал в уезд, где встретился с начальником тамошней милиции и ввел того в курс дела, а от него, переодевшись селянином и захватив берданку[49], на лыжах ушел в деревню. К ночи добрался туда (улица в сугробах была пустынной), постучал в крайнюю избу.

В одном из окошек затеплился огонек, внутри проскрипела дверь, из-за наружной двери хрипло спросили:

– Кто там?

– Дядька Игнат, открывай! Это я, Ковалев из Гомеля.

За дверью упал крюк, она приоткрылась.

Вскоре оба сидели за дощатой перегородкой у задернутого окна, на столе тускло светился каганец.

– Помнишь, ты рассказывал про банду Смоляка? – наклонился вперед гость.

– А як же.

– Она все еще на старом месте?

– Ну да, а чаго им баяцца?

– Хотим взять ее к ногтю, место покажешь?

– Отчего ж, банда в лесу, в старом панском фольварке[50]. Душ двадцать.

– Значит, слушай меня внимательно…

Спустя три дня, метельным вечером на околице деревни остановился санный обоз с бойцами в заснеженных шинелях. Из первых саней вылез человек в бекеше и заскрипел валенками к избе Игната. Оттуда вернулись вдвоем, розвальни тихо заскользили по лесной дороге. Из лошадиных ноздрей валил пар, тишину иногда нарушал далекий вой волка.

Проехали версты две, стали в кустах у длинного замерзшего озера. Метель кончилась, сквозь тучи проглянула желтая луна.

– Дальше пехом, тут рядом, – первым ступил на лед Игнат. Взвод, рассыпавшись цепью, с винтовками на изготовку (позади катили «максим») тихо двинулся следом. Сразу за озером на поляне, окруженной елями, светился окнами небольшой фольварк. Был он в два этажа, из кондовых бревен и с вычурный мезонином, сбоку темнел каретный сарай.

Не для меня придет весна,

Не для меня Буг разальется,

И сердце радостно забьется

В восторге чувств не для меня!

Не для меня, красой цветя,

Алина встретит в поле лето;

Не слышать мне её привета,

Она вздохнет – не для меня…

– доносили порывы ветра густой бас Шаляпина, сопровождаемый хором. Остановились, прячась за деревьями, окружили усадьбу, взводный подбежал к Ковалеву: «Готово».

– Пулемет сюда, – Александр показал на старый пень рядом. – Всех, кто будет выскакивать с тыла, брать живыми.

– Есть, – козырнул тот и растворился в темноте.

– Готово, – передернул затвор первый номер[51].

– Огонь! – приказал Александр.

Гулкая очередь разорвала песню, из окон полетели стекла, а от бревен – щепки, внутри кто-то пронзительно завизжал. Выпустив половину ленты, пулемет замолчал. Ковалев, приложив ладони ко рту громко закричал:

– Всем выходить без оружия! В противном случае подожгу фольварк!

На несколько секунд возникла звенящая тишина, потом дверь на крыльце отворилась. Подняв руки и затравлено озираясь, на свет луны вышла дюжина расхристанных бандитов.

– К стене! – выскочил из-за угла взводный с четырьмя красноармейцами.

Бандиты построились у фасада. К ним, толкая в спины прикладами, добавили еще троих, пойманных по другую сторону фольварка.

– Обыскать, – приказал Ковалев отделенному.

Тот обошел шеренгу, на снег полетели браунинг и два нагана.

В зале за проходным коридором с разбитым зеркалом, в центре стоял уставленный закусками и четвертями с самогоном длинный стол, валялись опрокинутые стулья, на затоптанном ковре подплывали кровью два трупа.

– Ото и есть Смоляк, – показал Игнат пальцем на одного в офицерском кителе без погон и зажатым в руке «манлихером»[52].

– Допрыгался, гад, – сунул в кобуру револьвер взводный.

На двух диванах сбоку были навалены шинели с полушубками, в разных местах валялось брошенное оружие.

– Осмотрите весь дом, – сказал Ковалев, и они с Игнатом вышли наружу.

– Так что в сарае двое саней, семь лошадок и фураж, – доложил один из бойцов в солдатской папахе. И еще во, – кивнул назад, там стояли двое с