На поповских хлебах - Марина Геннадьевна Захарчук

горе — лёгкий, как южный кипарис, храм в Сочи (туда мы попали под праздник Илии-пророка, и до сих пор в моей памяти звучит необычный в музыкальном плане распев акафиста: «Радуйся, Илие, великий пророче, втораго пришествия Христова славный предтеча!»).

Внутренняя религиозность нашей семьи дарила детям не только любовь к прекрасному (церковной архитектуре и пению), но и воспитывала христианские нормы жизни. Я помню, как бабушка обмолвилась однажды, что лишившись мужа в 1936-м году, она «поцеловалась с мужчиной» единожды в жизни — то было пасхальное целование с архиереем. А ведь была она редкой красавицей, и вряд ли новое замужество явилось бы для неё проблемой, не говоря уже о возможности случайных связей. Но она жила по слову апостола Павла: «Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я (…) Жена связана законом, доколе жив муж её; если же муж её умрёт, свободна выйти, за кого хочет, только в Господе. Но она блаженнее, если останется так, по моему совету…» (1 Кор. 7, 8; 39–40).

В доме нашем не было Евангелия. Но однажды оно появилось — пусть и на один вечер, на одну ночь. В тот памятный день мамина приятельница — преподавательница пединститута — принесла нам дореволюционное карманное Евангелие и предупредила: «До утра». Я до сих пор не пойму, как успели мы прочитать его за ночь. Господь помог. Но к утру я была родившейся заново: я стала сознательно, убеждённо верующей. В школу летела, совершенно не чувствуя бессонной ночи, окрылённая появившимся в моей жизни смыслом: жить по Евангелию. В тот день, прямо из школы, я отправилась на вечернюю службу в кафедральный собор. И несколько лет, сначала в родном Курске, а потом и в Ленинграде, в годы учёбы в университете, время от времени тайком (то были атеистические 70-е) ходила в храм, наслаждалась церковным пением, слушала проповеди и считала себя глубоко верующей. До тех пор, пока не произошло в моей жизни печального события: умерла любимая бабушка. В сороковой день по её смерти сестра пошла в один из курских храмов отслужить панихиду, и молодой священник, заметив её заплаканное лицо, подошёл и спросил, что у неё произошло. Разговорились. Речь зашла и обо мне. Сестра сказала, что я учусь в ЛГУ. Узнав, что на факультете журналистики, священник произнёс: «Не бывает в жизни случайных встреч. Я тоже учился на журфаке ЛГУ. Вылетел в конце первого курса».

И сестра срочно вызвала меня домой и привела к отцу Валерию Лапковскому. А тот сходу огорошил вопросом: «Исповедуетесь? Причащаетесь? Нет??? Так какая же вы верующая?!»

Увы. В то время о церковных таинствах я знала лишь из романов Льва Толстого, который так же далёк от Церкви, как все основатели сектантских течений. Духовное состояние гениального писателя, впервые посетившего Оптину пустынь, прозорливый старец Амвросий Оптинский охарактеризовал двумя сдержанными словами: «Горд очень». А гордость, по учению древних преподобных отцов и, в частности, святого Иоанна Лествичника, — мать всех пороков. Именно гордостью начинается — и заканчивается омертвение души. Именно гордость, подпитываемая элементарным незнанием, уводит людей во всевозможные секты, а в лучшем случае делает нас верующими лишь потому, что «это вера наших предков», «не нами заведено, не нам и отменять». Но, обращаясь к Церкви лишь потому, что «так положено», мы не становимся действительно верующими, христианами, хотя искренне считаем себя таковыми.

Сегодня я благодарна Господу за то, что во время моих духовных исканий Он посылал мне мудрых духовных наставников, без которых путь к Богу не только очень труден — невозможен.

В те дни знакомства с отцом Валерием я впервые поисповедовалась и причастилась Святых Таин. Отец Валерий рассказал нам свою историю: поступив в ЛГУ и чувствуя тягу к Богу, он посещал храмы, намереваясь держать экзамены в Ленинградскую Духовную семинарию, но его вторая жизнь, которую он особенно и не скрывал, быстро стала известна в деканате. Осмеяв студента Лапковского в университетской многотиражке, его исключили из ЛГУ. Вскоре Господь свёл его с тогдашним епископом Астраханским и Енотаевским Михаилом (Мудьюгиным), бывшим некоторое время ректором и бессменным преподавателем Духовной академии и семинарии. Под омофором владыки Михаила Валерий набирался знаний и церковного опыта. Но рукоположил его всё же не он, а Курский епископ Хризостом (ныне митрополит на покое), славившийся бесстрашием и неугодливостью перед светской властью и тем, что принимал в свою епархию «всех гонимых и отверженных» (его собственные слова, сказанные им моему мужу и мне, когда мы, в свою очередь, оказались в подобной ситуации). Так и стал отец Валерий клириком Введенского храма города Курска, а мы с сестрой — его верными прихожанками. Моя сестра Надежда стала петь в церковном хоре, я присоединялась к ней, приезжая из Питера на каникулы и праздники.

Мой первый духовник иерей Валерий Лаповский. Конец 1970-х гг.

В ту первую встречу о. Валерий дал мне и первое журналистское задание: посетить возможно большее количество питерских храмов, послушать в них проповеди, оценить, сравнить и отразить всё это в письменном отчёте ему. Забегая вперёд, скажу, что итогом этих походов лично для меня стал выбор храма, к приходу которого я присоединилась: храм Ленинградской Духовной академии. Здесь же нашла я и лучших, по моему мнению, проповедников — ректора академии епископа Кирилла (ныне — патриарх Московский) и иеромонаха Ионафана, регента хора, который проводил по воскресеньям после службы воцерковительные беседы для прихожан. А вскоре я услышала и дивные вдохновенные и к тому же наполненные глубоким богословским содержанием проповеди владыки Михаила, который несколько раз за учебный год приезжал из Астрахани (а позже — из Вологды) читать лекции в ЛДА. Благодаря инициативе о. Валерия, произошло и личное моё знакомство с владыкой Михаилом, но об этом чуть позже.

Так, продолжая учиться в ЛГУ, я получала не менее важное, пусть и неофициальное, духовное образование. Я приезжала в маленький храм академии и семинарии почти каждый вечер, а также, пропуская занятия в университете, на литургии великих и больших праздников.

В храме Духовной академии и семинарии, 1979 г.

Меня знали уже все семинаристы и священники, и к каждому из них я могла обратиться с любым вопросом. В этом храме все прихожане были свои, постоянные, и общая атмосфера была очень тёплой. В здание академии, затерянное в самом дальнем конце огромной территории Александро-Невской лавры у кромки Обводного канала, не заходили экскурсанты и иностранцы, здесь не