Четыре истории из жизни государственных преступников - Марк Перах

— Гражданин начальник, можете привести пример? — сказал заключенный Магазанник.

— Да. Например, есть католики, а с другой стороны, есть христиане.

— Спасибо, гражданин начальник, — сказал Магазанник. Среди болтунов в зале послышались смешки.

— Ну, что еще? — сказал Ботинник раздраженно. Тон Магазанника теперь казался насмешливым. — За что спасибо, Магазинник?

— Ну как же, мы узнали сегодня, что католики не христиане.

Ботинник с подозрением смотрел на Магазаника.

— Заключенный Магазинник, вы кичитесь своим высшим образованием. Вы что, хотите учить меня? Да вы знаете, что я имею удостоверение об окончании в Иркутске вечерних курсов по атеизму?

— Не знал, но теперь буду знать, — сказал Магазанник.

Помолчав и, видимо, собираясь с мыслями, Ботинник сказал несколько упавшим голосом:

— Чем богу молиться, лучше бы делом занялись. Изучайте марксизм. Или, для кого пока трудно марксизм, изучайте языки стран народной демократии, это не запрещается.

— Гражданин начальник, а какие языки вы знаете? — сказал заключенный Магазанник. Ботинник молча смотрел на Магазанника. Лицо дневального, казалось, выражало лишь искренный интерес.

— Я знаю много, — сказал Ботинник. Магазанник кивнул одобрительно.

— Чехословацкий язык? — спросил Магазанник. — Знаю. — А югославский? — Знаю. А зачем вам? — Перевести надо.

Ботинник нахмурился. — Вот и изучайте, и переводите. У вас времени навалом, а я занят.

— А австровенгерский? — не унимался Магазанник. В зале, где сидели болтуны, опять послышались смешки. Ботинник заколебался, лицо его выразило напряженную работу мысли. Смешки в зале не прекращались.

— Смотри, Магазинник, кондей у меня заработаешь, — вдруг сказал Ботинник. При упоминании о кондее, холодном карцере, в зале наступила тишина.

— Перекур на пятнадцать минут, — сказал Ботинник.

Зеки шумно вываливались из зала, скручивая самокрутки с махоркой.

Зал опустел, только Ботинник остался на сцене, листая конспект. Кто-то кашлянул. Ботинник поднял голову. Возле сцены стоял зав. баней Курляев. Ботинник нахмурился. Младший лейтенант из политико-просветительской части был одним из четырех доверенных, секретно кооптированных офицеров лагерной администрации, используемых кумом дня связи с его стукачами. Быть замеченным в прямом, хотя бы кратковременном и на ходу, контакте с опером было бы то же самое, как открыто приложить к лицу Каинову печать. Поэтому стукачи обычно передавали куму доносы через одного из четырех кооптированных офицеров. Таким связным между Курляевым и опером был Ботинник.

— Давай, — сказал Ботинник, оглядев зал и убедившись, что, кроме него и стукача, там не было никого. Он протянул руку, ожидая, что Курляев передаст клочок бумаги с доносом.

— Кать, надо кума видеть, — тихо сказал Курляев. — Что? Давай, я передам.

— Не, видеть надо. Вот так, — и Курляев провел ладонью по своей шее.

Ботинник посмотрел на доносчика. Курляев смотрел на пол.

— Кать, надо. Ей-богу, надо, — сказал он.

— До завтра подождет, — сказал Ботинник. — Если что срочно, пиши, передам.

— До завтрева нельзя, — сказал Курляев. — Завтрева капитан в Чуну едут, насовсем.

— Что? Ты откуда знаешь? — Они мне сами сказали. Кать, зовите, а то плохо будет.

— В Чуну-у! — сказал Ботинник — Везет же людям. Ну, если правда, значит, завтра замена будет. Завтра и доложишь.

— Не поймете, мне сичас надо. Вот так, — и Курляев снова провел ладонью по шее.

— Да отвяжись ты, ради бога, — сказал Ботинник. — Не видишь, у меня занятие. Звать не пойду, а если важное, давай, передам. Иди, скажи, чтоб заходили, будем заканчивать политчас.

— Ну, смотрите, я вам просил, — угрюмо сказал Курляев. — Иди, иди, бог с тобой. — Кать, так ведь бога нет? — А? Умничаешь? Смотри у меня.

Курляев медленно пошел к выходу. Теперь, когда попытка добраться до кума и сообщить о том, что Магазанник мог подслушать разговор в бане, провалилась, Курляеву не было другого пути, кроме как самому позаботиться о себе. Рисковать в надежде, что Магазанник ничего не слышал или что слышал, но будет молчать, — это даже не приходило в голову Курляеву. Не случайно он выжил, стукачествуя год за годом среди ненавидимых им политических.

Зеки снова заполняли зал.

За время перекура Ромас Гальдикас успел доковылять до школы. Картошка, как он и рассчитывал, как раз испеклась. Дверь из классной комнаты в кабинку учителя Кортикова была приоткрыта, бросая треугольник света на радужную пленку солярки, поблескивающую на полу классной комнаты. Видимо, Кортиков не пошел на политчас. Обычно Кортиков держал дверь в свою кабинку закрытой. Однако, хотя Гальдикасу показалось несколько странным, что учитель оставил дверь открытой, поведение учителя не очень интересовало школьного дневального. Его дело было топить школьный барак, подметать полы в классной комнате и натирать их соляркой. Быстро обернув картошку тряпками, Ромас разгреб золу и прикрыл дверцу печки. Вынимая из кармана ключ от пристройки, Ромас вышел из школьного барака, держа в руке теплую картошку, надежно завернутую в тряпки. К его удивлению, на двери пристройки не было замка. Ввернутые в дверь железные петли, в которые вставлялась дужка замка, были вырваны — видимо, с помощью чего-то вроде лома. Гальдикас стал на колени и пошарил рукой по снегу. Замок лежал в полушаге от двери. Гальдикас чиркнул спичкой. Дрова в пристройке лежали горкой, нетронутые, как он их оставил этим утром. Бидон с соляркой стоял там же, где стоял и ранее. Гальдикас приподнял бидон, он казался так же наполненным, как и утром. Метла и швабра были тоже на месте. Гальдикас чиркнул второй спичкой. Теперь он заметил на земле возле дров отрезок ржавой водопроводной трубы. Этой трубы не было здесь ранее. Видимо, она послужила вместо лома, чтобы сорвать замок. Но зачем? Кому-то делать было нечего или ожидали найти что-нибудь более ценное, чем дрова и швабру, но не нашли? Гальдикас стал на колени и спрятал картошку за дровами.

Времени на починку запора не было. Чтобы ветер не хлопал дверцей, Гальдикас припер ее снаружи найденной трубой и, поскальзываясь на деревянной ноге, заковылял к клубу.

Зеки быстро расходились по баракам: наконец, оставшееся после политчаса до сна время принадлежало им. В бараке столовой-клуба оставался только дневальный Магазанник, который начал растаскивать скамьи и сдвигать от стен дощатые столы, вновь превращая клуб в столовую.

— Эй, слышь, Магазинщиков, — сказал Курляев. Теперь их было только двое в темном зале. — Кать, йдем до бани, возмешь дровишек на завтрева.

— Так ведь заготовят, — нерешительно сказал Магазанник.

— Кать, а ежели нет? Идем, у меня их прорва, не жалко.

Пожав плечами и снова удивляясь странной доброте зав. баней, Магазанник взял из угла шапку и вышел вслед за Курляевым. Смутная тревога сжимала его сердце.

Прирожденная доверчивость не раз вовлекала Магазанника в неприятности. Самой крупная из них доныне произошла около трех лет назад, когда Магазанник, всерьез поверивший в оттепель, в дружеской беседе с глазу на глаз с коллегой высказал мнение, что в философских концепциях Мартина Бубера есть разумное зерно. Через несколько дней Магазанник узнал, что дорогой коллега, поддакивавший во время беседы, немедленно после дружеского обмена мнениями рванул в партком доложить о странных высказываниях зав. кафедрой философии. В награду коллега стал зав. кафедрой, а Магазанник поехал на восемь лет на трассу Тайшет—Лена.

Сначала внутренняя тюрьма КГБ, а затем лагерь сумели за три года научить Магазанника недоверчивости намного успешнее, чем вся предыдущие тридцать восемь лет его жизни. Он понимал, что странная услужливость зав. баней наверняка объяснялась тем, что Курляеву было что-то нужно от него. Магазанник был в полном недоумении, что бы это могло быть. Эта неизвестность сейчас отдавалась холодом где-то внизу живота, пока он неохотно ковылял вслед за Курляевым.

— Заходь, — сказал Курляев, распахивая дверь бани. Через открытую дверь тусклая лампочка на мокром потолке бани осветила лицо Курляева, и Магазанник увидел, что зав. баней обнажил в карикатурном подобии улыбки выщербленные редкие зубы.

— Так дрова снаружи, — сказал Магазанник. — Зачем заходить?

— Тутишние суше, — сказал Курляев. — Заходи, заходи, Магазинщиков. Ты чего, боисси мене, что ли?

— Чего мне бояться? — сказал Магазанник. Теперь его руки дрожали.

— Неча. Я тебе не съем. — Сказал Курляев, смеясь. — Кать, вон дрова, сухие.

Магазанник ступил через порог бани, и Курляев, пропустив его внутрь, закрыл дверь. Магазанник шагнул к поленьям, сложенным у дверцы прожарочной печи. Курляев подобрал толстую ветку и вложил ее в дверную ручку, так что теперь никто не смог бы открыть дверь снаружи.