Короткая память - Вера Александровна Колочкова

ему и как сказать. Слава богу, он меня уважает и к мнению моему прислушивается. И вы правы – мужчина должен отвечать за свои поступки, как бы тяжко для него это ни было. Да, я так считаю!

Она рубанула рукой воздух, строго глянула на Елену Михайловну. И повторила громко:

– Мой сын – порядочный человек! Он может и должен отвечать за свои поступки!

Это «может и должен», произнесенное без тени сомнений, совсем успокоило Елену Михайловну. Она еще раз всхлипнула длинно, отерла мокрые от слез щеки, улыбнулась благодарно:

– Спасибо вам, Елизавета Андреевна… Вы мне сейчас надежду на жизнь дали… Мне и Нинель… А то ведь я думала – все пропало, жизнь у дочки пропала…

– Значит, вашу дочку зовут Нинель? Красивое имя…

– Да она и сама красавица у меня! И добрая, и порядочная, и хозяйственная! Без этой, знаете, дури, как у некоторых нынешних-то девиц… Из нее замечательная жена получится, вот увидите! И сына вашего она очень любит, давно на него заглядывается!

– М-да… А почему Павел не захотел жениться, как он вам объяснил?

– Сказал, что не любит… Вроде у него другая есть…

– Понятно. Любит, не любит – это все романтика, дело наживное. Настоящий мужик должен быть ответственным и честным, а остальное все вторичное содержание. Да я ведь так всегда ему и втолковывала, между прочим, – какая от тебя забеременеет, на той и женишься! Да, у меня не забалуешь! Я вообще ратую за домостроевские порядки, потому что ничего плохого в них не было! Я строгая и правильная мать! И он меня любит именно такую, я знаю… И я с Павлом сегодня же поговорю… А вы сейчас идите домой, успокойте дочь. Ей вредно сейчас волноваться. И вы тоже не переживайте – свадьба будет. Обязательно будет!

– Ой, Елизавета Андреевна… Спасибо, спасибо вам большое… Даже не знаю, как и благодарить вас…

Все так и решилось – благополучно для Нинель. Елизавета Андреевна постаралась. Уж как ей удалось воздействовать на сына – неизвестно. Да никто и не спрашивал…

Свадьба была скорой и скромной, Владимир Аркадьевич молодой семье квартиру подарил. А когда Ниночка родилась, и вовсе хорошо стало! Павел на дочку нарадоваться не мог, с рук ее не спускал. А Нинель как вокруг него хороводы водила, это только посмотреть! Каждый взгляд его ловила, каждое желание исполняла. И все разговоры только об одном – что Паша скажет да понравился ли Паше… Иногда Елена Михайловна даже одергивала ее слегка – уж не стелись так перед мужем-то! А то будет, как у Райкина в монологе, – «закрой рот, дура, я все сказал…».

Правда, потом Павел стал все реже дома бывать. Но на то были причины – умер скоропостижно Владимир Аркадьевич, и пришлось Паше фирму возглавить. А что делать? Он же наследник. Сынок у Кати, второй жены Владимира Аркадьевича, мал еще был.

Хотя Нинель постоянное отсутствие мужа в доме не беспокоило. Наоборот, она как-то свободнее себя без него почувствовала. Хотя образ Паши оставался иконой, и по-прежнему Нинель закатывала глаза, когда говорила о нем с придыханием:

– Он так много работает… Так много… Мы с Ниночкой нашего папу почти не видим… Наш папа ведь хочет, чтобы у нас с Ниночкой все было, правда, Ниночка? Мы не станем ему мешать…

Елена Михайловна вмешивалась в этот распорядок, пыталась образумить дочь:

– Так ведь плохо это, что его домой-то не тянет! Вон сегодня воскресенье, а его опять дома нет! Где он? Думаешь, на работе?

– Нет. Он на даче.

– Один?

– Ну да… А что тут такого? Он устает, ему хочется отдохнуть…

– А ты почему с ним на дачу не поехала?

– Да у нас с Ниночкой фотосессия… Мы фотографа на весь день пригласили. Чтобы и дома снимал, и на улице…

– Да зачем тебе?!

– Мам, ну ты ничего не понимаешь! Я же должна что-то в сеть выложить, правда? Что я, хуже других?

Да, не понимала Елена Михайловна этой жизненной обманной показухи, хоть убей, не понимала! Тревожно ей все это было! Но ведь и Нинель не переспоришь… Живет на своем розовом облаке и ножки вниз свесила. Хорошо ей там…

Тревоги ее усилила и Елизавета Андреевна, мать Павла. Однажды вызвала ее на разговор, начала осторожно:

– Вы извините меня, конечно, Елена Михайловна, но хочу своими грустными мыслями поделиться. Мне кажется, Паша несчастлив в семье… Смотрю на него и не узнаю! Иногда такая тоска, такая досада в глазах плещется! Прямо не знаю, что и думать…

– Ну зачем вы так, Елизавета Андреевна! Не надо, что вы! – заторопилась она с объяснениями. – Павлик же устает ужасно, он очень много работает! Нет, уверяю вас, у них с Нинель все хорошо!

– Да не надо меня уверять, я же все вижу, я же мать… А материнские глаза не обманешь!

– Так и у меня ведь глаза материнские… Я тоже ими все вижу. Вон как Нинель Пашу любит, как вертится вокруг него, как старается! Чтобы дом был уютный и чистый, чтобы дочка ухожена… Да такую жену еще днем с огнем поискать, чтобы мужу так предана была, так беззаветно любила! В Паше – вся ее жизнь… Она в нем растворилась без остатка. Да неужели вы сами не видите?

– В том-то и дело, что вижу… И вы думаете, так уж это и хорошо, чтобы раствориться в муже? И с кем ему тогда жить? С самим собой? А жена где? А нету жены – растворилась… Ведь жить-то охота с личностью, понимаете?

– Нет. Не понимаю. Тут, знаете, еще неизвестно, что лучше – или хорошая любящая жена, или самостоятельная отдельная личность, которой до мужа и дела нет. Разве не так?

– Может, и так… Но я-то своего сына знаю. И вижу, что ему просто скучно дома, понимаете? Неинтересно. С женой поговорить не о чем. Ведь Нинель совсем не развивается, разве не так? По крайней мере, я ни разу не видела ее с книжкой в руках. Ничем не интересуется, ничем не увлекается.

– Она домом и мужем интересуется, Елизавета Андреевна. Разве этого мало?

– Мало, Елена Михайловна. Я хорошо своего сына знаю. Да, ему мало… И честно вам скажу… Иногда испытываю ужасное чувство вины, что заставила его на Нинель жениться. Одна я знаю, чего мне это стоило… А теперь думаю – зачем? Вашей дочке благо сделала, а своему сыну… Ох, как подумаю… Очень вас прошу, поговорите с Нинель! Пусть она хотя бы задумается обо всем этом! Иначе я