Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

Бывает утро, что море кажется северным океаном, именно таким, как его делают на картинках по металлу про край земли, про чукчей. Оно далеко внизу, гораздо дальше, чем в обычные дни. И корабли на нем кажутся намертво вмерзшими. Поверхность ровная, шероховатая, и только извилисто уходит посередине лакированный путь. Он долго-долго помнится морем.

Наталья Ахпашева

Наталья Ахпашева родилась в 1960 году в селе Аскиз Республики Хакасии. Окончила Абаканский филиал Красноярского политехнического института и Литературный институт им. А. М. Горького. Кандидат филологических наук. Автор шести книг поэзии и многочисленных поэтических публикаций в литературной периодике, в том числе зарубежной. Выпустила пять книг переводов хакасской поэзии. Член Союза писателей России, заслуженный работник культуры Республики Хакасия. Дипломант международного конкурса переводов тюркоязычной поэзии «Ак Торна» (Уфа, 2011 г.). Лауреат поэтической премии журнала «Сибирские огни» (Новосибирск, 2016 г.). Лауреат литературной премии главы Республики Хакасии им. Моисея Баинова (Абакан, 2017 г.). Работает в Хакасском государственном университете им. Н. Ф. Катанова. Живет в Абакане.

В этом городе двери железные…

Опять на главной площади кричали.

Мы выползли из полутемных нор.

Кто там такой? В пыли его сандалии.

Пророк? Обманщик? Сумасшедший? Вор?

По-птичьи он размахивал руками

и щурил близорукие глаза.

Гудело над последними рядами

встревоженное:

– Что же он сказал?

– Любви и света… Счастья и покоя… —

Убрал со лба назойливую прядь.

Тяжелый воздух городского зноя

устал над тесной площадью дрожать.

Он, может быть, обманщиком и не был.

В лицо дышала хмурая толпа.

И кто-то крикнул раздраженно:

– Хлеба! —

И первым кинул камень. И попал.

Испуганно взлетели птицы с крыши.

Мы захлебнулись яростью своей.

Приподнимали женщины повыше

горластых любопытных сыновей.

Толпа урчала жадно и довольно.

Мы отступились – он еще дышал.

– Любовь… Несчастны. Невиновны. Больно. —

Закашлялся.

– Бессмертие… Душа…

Незнакомка

Пьяница тихий, поэт начинающий,

утром еле разлепит ресницы. Глаза – в потолок.

Тускло забрезжит вчерашняя память, как будто

и не своя. Гулко тикает правый висок.

Может быть, просто привиделась девушка в белом.

Челка, улыбка… А может быть, и в голубом.

Может, остаться сама она не захотела.

Но вероятней, что сам ее выгнал потом.

Вредно закусывать на ночь одними стихами.

Чудом не умер. Уж лучше бы умер. Вздохнет.

Встанет. Прошлепает в кухню босыми ногами,

к крану холодному жаждущим ртом припадет.

Строем – пустые бутылки, как взвод на параде,

по одному рассчитались. И край стакана

так ядовито испачкан в пунцовой помаде…

Может, соседская вновь приходила жена?

Или, наверно, другая какая-то дура.

Или не дура. А может быть, и не вчера.

Кто-то такой королевский оставил окурок.

В душ бы сейчас! Да и чай заварить дочерна.

Острое чувство вины примет с кротким смиреньем.

Створки окна в неизбежный распахнуты день.

Дразнит сознанье – чье? – робкое прикосновенье.

И ускользает – чья? – полупрозрачная тень.

Он добровольно до вечера мучиться будет,

женское имя старательно припоминать

и отзываться на зов телефона не будет,

чтоб о любви гениальную ложь написать.

«В этом городе двери железные…»

В этом городе двери железные

и на окнах решетки стальные.

Жители здесь хмурые и трезвые

даже в праздники и выходные.

Здесь никогда влюбленные

по тенистым аллеям не гуляют.

Переулки неосвещенные

в темноте беззвучной пропадают.

Вечерами здесь ложатся рано,

предварительно засовы проверив.

Луна сияет странно,

как зрачок хищного зверя.

Воет ветер. Или не ветер.

На перинах обыватели тонут.

Здесь на крик о помощи двери

ни за что никому не откроют.

И в окно не посмотрят даже.

Зажимая ребенку рот,

мать сердитым шепотом скажет:

– Будешь плакать —

злой бабайка унесет!

«На нижней шконке спят…»

На нижней шконке спят,

укрывшись с головой.

Измучился мой взгляд

бессонницей лихой.

Ламп воспаленный свет

стекает с потолка.

В кармане больше нет

ни крошки табака.

Мешает думать мне

внимательный глазок.

Я отвернусь к стене

и до утра – молчок.

Так давит на виски…

До двери и назад

чеканные шаги

подковками стучат.

Товарищ капитан

принципиально злой.

Гремит двери капкан —

наверное, за мной…

«Сквозь ветви нежно влажный воздух мреет…»

Сквозь ветви нежно влажный воздух мреет.

Под солнцем снег, слепящ и ноздреват,

пластами оседая, тяжелеет.

На радостях не в лад и невпопад

орут вороны. Пластиковый мусор,

оставшийся от летних пикников,

со дна зимы на свет выносят юзом

живые перламутры ручейков.

Пакеты, пробки, банки из-под пива,

посуды одноразовой тщета.

Невдалеке трепещет сиротливо

презерватив, свисающий с куста.

А дышится!.. И сладко веет с южной

счастливой стороны. Не в лад орут

вороны в вышине и гадят дружно.

Припрятанный в глухом овражке труп,

все резче проступая из сугроба

синюшным запрокинутым лицом,

круги глазниц таращит и беззлобно

смеется неподвижным черным ртом.

В некой далекой стране

Переворот не удался – полковник убит.

В белом парадном мундире красивый такой

с пулей в груди на дворцовых ступенях лежит.

Всяко хотелось как лучше, но не повезло.

Рослые пальмы в кадушках колышут листвой.

Грустно сверкая, хрустит на паркетах стекло.

Бедный полковник! Ему не вести за собой

массы народные к счастью. Знамена борьбы

сникли, и днесь торжествует тотальное зло,

правды-свободы гнобит. И герою не быть

провозглашенным – пусть рупора треснет дупло! —

всепочитаемым гуру и богом живым.

Стих за разбитыми окнами отзвук пальбы.

Старый