Миллионы Стрэттон-парка - Дик Френсис

С обманчивой наивностью Дарт проговорил:

– А в уставе этой компании нет какого-нибудь положения, что все заседания совета открытые? То есть, что на них могут присутствовать все акционеры?

– Чушь, – пробурчал Кит. Форсайт добавил:

– Присутствовать, но не выступать. Только по приглашению.

Голос Айвэна перекрыл сына:

– Нужно познакомиться со статьями или что там есть.

– Я это и сделал, – объяснил Форсайт.

Никто его не слушал.

– Прежде это не имело никакого значения, – заметил Конрад. – Кроме отца и тети Марджори, акционерами были мистер Моррис и… э… миссис Филиппа Фаулдз.

– А кто вообще эта миссис Филиппа Фаулдз? – раздраженным тоном спросила Ребекка.

Никто ей не ответил. Если кто и знал, то предпочел промолчать.

– А вы, – прямо ко мне обратился Дарт, – вы знаете, кто такая миссис Филиппа Фаулдз?

Я покачал головой:

– Нет.

– Если понадобится, мы ее разыщем, – провозгласила Марджори, постаравшись, чтобы ее слова прозвучали угрожающе. – Будем надеяться, нам не придется делать этого.

Она одарила Кита недобрым взглядом, что должно было прозвучать предупреждением.

– Если дойдет до того, что понадобится сменить директора, мы ее разыщем.

В том коротеньком списке держателей акций, который показывал мне Роджер, адресом миссис Фаулдз значилась фирма поверенных. Сообщения, предназначавшиеся леди, вне всякого сомнения, к ней попадут, но, чтобы найти ее лично, придется немало поломать голову. Возможно, даже придется нанять профессионального сыщика. «За Марджори не заржавеет, – подумал я, – надо будет, она разыщет кого угодно».

Мне также пришло в голову, что, поскольку она так уверена, что таинственная миссис Фаулдз проголосует так, как того желает Марджори, то Марджори, по крайней мере, знает, кто она. «Мне до этого нет совершенно никакого дела», – подумал я.

С явным намерением взять в руки ведение собрания Конрад произнес:

– Ну ладно, теперь, когда у нас есть директора, возможно, мы можем принять некоторые твердые решения. Короче говоря, мы просто должны это сделать. В следующий понедельник у нас еще одни бега, как всем вам, по-видимому, хорошо известно, и мы не можем продолжать бесконечно требовать от Марджори тащить на себе ответственность за каждое решение. Отец делал много такого, о чем мы не имеем никакого представления. Нам необходимо прежде всего быстро со всем ознакомиться.

– Первым делом нужно выкинуть полковника и этого идиота Оливера, – сказала Ребекка.

Конрад только посмотрел в сторону дочери и обратился к остальным:

– Полковник с Оливером – единственные люди в настоящий момент, кто поддерживает жизнь всего этого заведения. Нам нужен их опыт, и, если уж на то пошло, мы полностью полагаемся на них и зависим от них, и я намерен продолжать советоваться с ними по всем вопросам.

Ребекка сердито надулась. Марджори неодобрительно прищурилась на нее.

– Предлагаю, – к полной неожиданности для всех, проговорил Айвэн, – продолжать руководство ипподромом, как это было раньше, и оставить Роджера и Оливера на своих местах.

– Поддерживаю это предложение, – решительно заявила Марджори.

Кит зло посмотрел на нее. Не обращая на него внимания, Конрад сделал пометку в лежавшем перед ним блокноте.

– Первое решение Совета – продолжать управление делами без всяких изменений с настоящей минуты и далее. – Он поджал губы. – Мне кажется, нам нужен секретарь вести протокол.

– Можно использовать секретаря Роджера, – предложил я.

– Ну вот еще! – ощетинилась Ребекка. – Все, что мы скажем, тут же станет известно этому чертову Роджеру. А вас никто не просил выступать. Вы здесь чужак.

Дарт перешел на стихи:

– Ах, если бы у себя могли мы увидеть все, что ближним зримо, что видит взор идущих мимо со стороны. О, как мы стали бы терпимы и как скромны…

– Чего! Чего? – не поняла Ребекка.

– Роберт Бернс, – мило улыбнулся Дарт. – «Ко вши».

Я едва удержался, чтобы не рассмеяться. Никому другому это не показалось смешным. Очень дружелюбно я сказал Ребекке:

– Раздевалку женщин-жокеев можно перенести в другое место.

– Ну, неужели? – Сарказм сквозил в каждом звуке, который она произносила. – И куда же?

– Я вам покажу. И, – продолжил я, обращаясь к Конраду, – можно было бы удвоить выручку в барах.

– О, боги – проговорил Дарт. – Что он говорит?

Я задал Конраду вопрос:

– У вас есть уже подробный проект новых трибун?

– Никаких новых трибун не будет – безапелляционно воскликнула Марджори.

– Мы должны… – начал Конрад.

– Мы продаем землю, – продолжал гнуть свое Кит.

Айвэн не знал, что ему сказать.

– Новые трибуны, – сказала Ребекка. – Новое руководство. Все новое. Или продавать.

– Продать, но позже, – упрямо повторила Ханна.

– Согласен, – кивнул Форсайт.

– Этого не будет, пока я жива, – сказала Марджори.

ГЛАВА 4

Когда собрание закончилось, стало понятно, почему его проводили на ипподроме, а не у кого-либо из Стрэттонов дома. Никто из них не жил с родственником, все жили отдельно.

Они вышли из комнаты, где проводилось собрание, будто и не были членами одной семьи, каждый заключен в броню самодовольства, и никто из них не желал признать факт моего присутствия.

Один только Дарт, шагнув к двери, оглянулся, чтобы посмотреть туда, где стоял я, наблюдая этот исход.

– Идем? – сказал он. – Ничего интересного уже не будет.

Улыбнувшись, я шагнул к двери, он ждал, задумчиво глядя на меня.

– Как насчет того, чтобы пропустить по кружке? – проговорил он и, увидев, что я колеблюсь, добавил: – Сразу за главными воротами есть паб, который открыт весь день. И, честно говоря, я сгораю от любопытства.

– Любопытство – улица с двусторонним движением.

Он кивнул:

– Что ж, согласен.

Он повел меня вниз другим путем, не так, как я шел на собрание, и мы вышли между конюшнями и около ограды, за которой расседлывали лошадей, в дни скачек обычно там толпилось много людей, но теперь стояло лишь несколько автомашин. В каждую из них садился кто-то из Стрэттонов, по одному в машину, и никто, ни один из братьев, отпрысков или кузенов не задержался, чтобы по-дружески перекинуться парой слов.

Дарт не увидел в этом ничего необычного и спросил, где мой автомобиль.

– А вон там, – неопределенно махнул я рукой.

– Да? Тогда залезайте. Я вас подвезу.

У Дарта был небольшой дешевый автомобильчик, запыленный и повидавший уже многое на своем долгом веку, он стоял рядом со сверкающим черным «Даймлером» с шофером за рулем. Это был лимузин Марджори. Медленно отплывая от нас, она с удивлением смотрела через приоткрытое стекло на Дарта, дружески разговаривавшего со мной. Дарт весело помахал ей рукой, чем очень напомнил мне моего сына Элана, отличавшегося точно таким же пренебрежением к власти драконов, отсутствием даже намека на проницательность и бездумной отвагой.

Хлопали дверцы, рычали моторы, вспыхивали сигнальные огни – Стрэттоны разъезжались. Дарт завел машину и поехал прямо к главным воротам, где медленно прохаживалось несколько невзрачных фигур с плакатами «Запретить стипльчез» и «Нет – жестокости к животным».

– Они пытаются остановить посетителей с того самого времени, как в прошлую субботу здесь погибла лошадь, – сказал Дарт. – Я зову их бригадой курчавых.

Прозвище я нашел удачным, потому что большинство их было в вязаных шапочках. Их плакаты были написаны от руки и очень неумело, но в их искренности сомневаться не приходилось.

– Они ни черта не разбираются в лошадях, – сказал Дарт. – Лошади скачут и прыгают, потому что так хотят. Лошадь мчится изо всех сил, только бы быть первой в табуне. Не было бы никаких бегов, если бы кони сами по своей природе не рвались вперед к победе. – На губах у него мелькнула улыбка. – У меня нет лошадиных инстинктов.

«Но у сестры есть», – подумал я.

Дарт объехал демонстрантов и переехал через дорогу на автостоянку паба «Мейфлауер-Инн», только – этот «Мейфлауер» определенно в глаза не видел Плимута и уж наверняка не переплывал Атлантики.

Внутри заведение было разукрашено совсем недурными имитациями реликвий 1620 года. На стенах были изображены отцы-пилигримы в цилиндрах (!) и с седыми бородами (что совершенно неверно – пилигримы были молодыми людьми), они страшно смахивали на Авраама Линкольна, каким он был двести лет спустя, но кому какое дело? Здесь было тепло и уютно.

Дарт принес две кружки пива скромных размеров, поставил их на маленький столик темного дуба, и мы опустились в довольно удобные старые дубовые кресла с деревянными подлокотниками.

– Итак, – сказал он, – что привело вас сюда?

– Восемь акций ипподрома.

У него были серые стального цвета глаза – очень необычные. В отличие от сестры, его нельзя было назвать худым, щека щеку у него не ела. Он явно не знал мук нескончаемых сражений с весом, от которых у людей портится характер. Ему, наверное, лет тридцать или около того, а он уже начал округляться и, если так пойдет дальше, станет таким же шариком, как его отец. В отличие от отца, у него начали появляться признаки раннего облысения, и это, как я со временем обнаружил, безумно беспокоило его.