Быть киллером - Артемий Люгер

— Ага! — сказал Вадька. — Эти уже пьют сепаратно и шепчутся о своём. Хорош шептаться, давайте выпьем вместе. Потом шепчитесь хоть до утра, комната с двуспальным диваном свободна.

Так всё и получилось. Диван, действительно, оказался просторным, а Дашино тело, когда-то приводившее меня в восторг, оказалось ещё более волнующим, желанным и, добавлю, более умелым.

— А как твой козёл? — не удержался я, отдышавшись от первых ласк и закурив, — Алекс, ну, тот, в институте?

— Всё-то ты помнишь, чего не надо, — сказала она. — Дура была — запачкал мне мозги блестящими перспективами в банке отца — банкира. Который оказался дипломатом — не то в Анголе не то в Лаосе. Через год вышибли на пенсию, как брежневского кадра. А Сашка подсел на наркоту. Жив ли, нет — даже не знаю.

Рассуждая трезво, я, конечно, понимал, что моя Люда, как человек, куда лучше Дашки, но когда вечером слышал по телефону её чуть хрипловатый голос: «Андрюша? Что ты делаешь сегодня вечером?» — забывал обо всём, принимал душ, брился и мчался к ней, в её однокомнатную, тоже съёмную, квартирку. Иногда, проклиная себя, даже отменял свидания с Людой, что-нибудь наврав о якобы неотложных делах. Думаю, что, если б Люда меня видела в этот момент, сразу бы всё поняла, а по телефону мне ещё как-то удавалось выкрутиться.

Денег у меня было достаточно, нужда на работу не гнала, но чувство неопределённости время от времени вызывало беспокойство. Во время наших пьянок Вадька ещё пару раз говорил о «фазере», всякий раз подавая мне надежду. Фазер — гэбист, — объяснял Вадька, — понимаешь, в школе об этом нельзя было говорить. Сейчас он как бы в отставке, но, знаешь, у них ведь отставки нет. Гэбист — до смерти гэбист. Он теперь, что называется, в действующем резерве. Что это за резерв — я не знаю, но судя по тому, какие шишки к нему приходят, этот резерв не простой и не мелкий. Про тебя я ему сказал, он немного порасспрашивал и сказал: подберём что-нибудь для этого парня. А фазер у меня такой и сякой, иногда до смерти занудный, но если что пообещал — сделает. Так что сиди и не возникай. Пей лучше «Бифитер» с тоником — вещь! С Дашкой-то видишься?

— Вижусь, — сказал я.

— Жалко девку, — сказал Вадька. Как сыр в масле каталась, а как отца грохнули, пришлось хлебнуть жизни, как она есть. И в магазине поторговала, и в «сопровождении» поработала. Хорошо, что я её вовремя встретил, не знаю, что б с ней было.

— А что с отцом? — спросил я, — как это его…

— Никто не знает, — сказал Вадька, — по всей видимости, просто случайная шпана. У него в багажнике такая американская штучка лежала, любой с мозгами прибрал бы, а этим, видать, только деньги были нужны да часы, дорогущие. Не иначе как за десятку где-нибудь у ларька загнали.

Дашка в этот вечер была чем-то занята и к Вадьке не пришла, чему я был искренне рад. «Алексеевна — думал я, возвращаясь домой, — понятно: папа, как все чекисты, работал под псевдонимом, да и не под одним, надо думать. Потому и я у него стал из Андрея Кириллом. Выходит, что, сам того не зная, отомстил я неверной подружке по самому высокому счёту».

И, думая об этом, я в первый раз пожалел о том, что случилось несколько месяцев назад на заброшенном армейском стрельбище.

ГЛАВА 12

В субботу Вадька позвонил необычно рано — в пять, и не орал, как обычно, а спокойно сказал:

— Приходи к семи — сможешь?

— Хорошо, — сказал я, — сейчас звякну Дашке…

— Не надо Дашке, — сказал Вадька, — приходи один.

И я почувствовал, что сегодня в моей жизни что-то должно круто измениться.

В семь я был у Вадьки. На столе, как всегда, стояла бутылка «Абсолюта», но когда я протянул к ней руку, Вадька сказал:

— Подожди, успеем, фазер хочет с тобой поговорить.

Через несколько минут он вышел из комнаты, вернулся и сказал: — идём.

Вадькиного отца я несколько раз видел, когда учился в школе. Против моего ожидания, он почти не изменился, та же подтянутость, осанка, разве что поседел, да и то не слишком.

— Садись, Андрей, — сказал он, — поговорим, успеете ещё с Вадькой надраться, хотя ты, может быть, не такой большой любитель этого дела, как мой разгильдяй. — Чего встал? — сказал он Вадьке, — иди, дай нам с Андреем поговорить. И мне: садись, в ногах правды нет. И когда я сел, продолжил: хотя знающие люди говорят, что нет её и выше.

— Сколько вы с моим Вадькой вместе учились, года два, верно? Потом мой остолоп в институт, а ты — в армию. Хвалю. А после Афгана? Я не просто так интересуюсь, думаю, что смогу предложить тебе работу, но для этого я должен тебя хорошо знать. Кое-какие справки о тебе я навёл, и не прихоти своей ради, а потому что мы берём к себе только проверенных людей. Так что отнесись к этому правильно. А теперь рассказывай подробно, как ты жил после Афгана — до сего дня. Закуривай, не стесняйся, и начинай.

Зная профессию Вадькиного родителя, подобных вопросов я ожидал. Не ожидал только, что он потребует таких подробных ответов. Но хотя я и собирался отвечать в общих чертах, свои ответы на всякий случай подготовил тщательно. Сейчас мне это пригодилось.

Не буду пересказывать всё, что я вешал на уши Вадькиному отцу. При этом почти всё, что я рассказывал, было правдой. Я только увеличивал сроки своих временных работ, чистым враньём была только одна — у хозяина нескольких ларьков, которого, я знал, год назад убили в какой-то рыночной разборке. Был у меня заготовлен ответ и на самый опасный, с моей точки зрения, вопрос: на какие деньги я живу, работая нерегулярно на таких малооплачиваемых работах. Отвечая на этот вопрос, я слегка замялся, а потом «раскололся»: возвращаясь из Душанбе, провёз в Питер, по поручению тамошних мафиози, солидную партию наркотиков, за что получил солидные же, я не уточнял, деньги.

— Ну, что ж, молодец, что не стал врать, — выслушав мои «показания», сказал Вадькин отец. — Конь о четырёх ногах и то спотыкается — блеснул он народной мудростью. Главное — не повторять ошибок. Значит, так: с понедельника выходишь на работу (он назвал солидный автомобильный салон) охранником, там будут предупреждены. Будешь получать — он назвал немалую сумму — это на первое время. Работа эта для тебя, как я думаю, временная, но работать надо добросовестно. Ну а дальше, а дальше «поживём — увидим». Если нет вопросов (вопросов у меня не было), можешь идти к моему остолопу, он уже, наверное, тебя заждался.

И я вернулся к Вадьке.

В следующий понедельник я вышел на работу. Салон занимал два просторных этажа в здании, почти полностью перестроенном из бывшего Зимнего стадиона. Администратор, человек лет сорока в новеньком, с иголочки, дорогом костюме «от кутюр», табличка и именем была кокетливо приколота к левой стороне его пиджака, узнав моё имя, сказал: — От Вадима Сергеевича, как же, знаем — и тут же передал меня своему помощнику Игорьку, приказав, — Игорёк, введи Андрея в курс дела. — Игорёк, почти в таком же костюме, но разве что суть дешевле (я понял, что иерархию здесь блюдут) долго водил меня по залам, переходам между ними и кабинетам, называя мне назначение и обитателей каждого из них. — Три дня можешь болтаться по салону и задавать вопросы, но только охранникам. Потом, когда придёт разрешения на оружие, начнёшь служить по-настоящему. — В своём кабинете он достал из стола такую же, как на администраторе и на нём, табличку, вписал от руки моё имя и приколол к моему не фирменному пиджаку.

— Иначе на твои вопросы никто отвечать не будет. С четверга или пятницы, когда придёт разрешение, получишь оружие и форму, будешь три дня в неделю сидеть на входе, естественно, внутри. Твоё дело — визуальный осмотр, две внешние камеры слежения и металлоискатель. При опасности или вообще что-то непонятное — на пульте, который будет у тебя в кармане, нажимаешь кнопку. Сигнал получит… кто надо. В этом случае кобура расстёгивается, и ты находишься в состоянии готовности номер один. Инструкцию я тебе дам сегодня же. Дома её почитаешь, а ещё лучше запомнишь. Ещё три дня — просто ходить по залу, помогать клиентам в том, что они попросят и наблюдать за порядком, потому что — он хмыкнул — бывали случаи…

Буквально на второй день, гуляя по выставочному залу салона, я загляделся на чёрный «Линкольн». Машина была из тех, что на улицах встречались весьма редко. Проходивший администратор, увидев моё лицо, на котором я не смог потушить выражение восторга, сказал:

— Какова машинка, а? Залезай в салон, посиди, познакомься ближе, кто знает, может, будешь когда-нибудь ездить на такой, а что? Только ничего там не трогай, двести тысяч, не шутки.

Я чуть ли не благоговейно влез в кабину и стал во все глаза рассматривать её внутреннее устройство. Робко потрогав рулевое колесо, я заметил на его стволе, как мне показалось, обрывок тонкой белой нитки, но, присмотревшись, обнаружил простую царапинку. Через четыре дня я приступил к своим постоянным обязанностям, не слишком интересным, но и не слишком утомительным. Сидеть на входе было скучно, посетители заходили не часто, развлекали только камеры наружного наблюдения. В них проходящие люди выглядели часто непредсказуемыми и нередко смешными. В другие три дня я ходил по залам и время от времени позволял себе залезть в кабину какой-нибудь шикарной машины, привлекшей моё внимание. Однажды в зале продажи появился белый «Линкольн», почти копия того, в котором я сидел в первый день моей работы. Этот отличался не только цветом, что-то новое появилось у него в районе передних фар, чуть по-другому выглядели задние крылья. Тут уж я не смог удержаться и влез в кабину. Там тоже было как-то не так, как в том, первом, и только я уже решил, что это новая модификация той же модели, как мой взгляд упал на рулевое колесо, на котором я заметил знакомую мне царапину в виде вопросительного знака. Понять, в чём тут дело, я не смог, но это наводило на размышления. После этого случая я не раз садился в салоны дорогих машин, это не возбранялось, и внимательно разглядывал их внутренности. Пару раз я находил знакомые приметы в разных по внешности машинах, а иногда сам делал незаметные «зарубки». Довольно скоро я понял, что по крайней мере часть из этих машин не продавалась, а, так сказать, сдавалась в аренду, и быть может для дел не вполне законных. Иногда какая-нибудь машина, вернувшись к нам, выставлялась уже в зале подержанных машин и, судя по её внешности, подвергалась солидной обработке. Иногда, думая в стиле человека, пославшего меня сюда, я говорил себе, что такая-то машина «вернулась с задания». Понятно, что своими наблюдениями и мыслями, навеянными этими наблюдениями, я ни с кем не делился.