Влюбленная Джейн - Рейчел Гивни

весь дом в поисках портрета младшей дочери. Джейн даже не думала, что мать знает о существовании этой плохонькой картинки, но миссис Остен с нежностью держала портретик в руках и тотчас смахнула каплю, упавшую со шляпы полицейского. Джейн захотелось подойти к матери и с улыбкой прикоснуться к ее руке. Вероятно, они могли бы сказать друг другу то, чего никогда прежде не говорили. Однако воспоминания о горящей рукописи были еще слишком живы. Джейн осталась стоять в стороне, безмолвно наблюдая материнские страдания. «Как любим мы наказывать тех, кто нам дорог!» – подумалось ей. Кроме того, она опасалась, что не найдет в себе сил, чтобы выйти к родным прямо сейчас, в присутствии всех этих почтенных матрон, рыбных торговок и прочих взволнованных жительниц города. Можно было предположить, какой эффект произведет ее появление!

Джейн побежала прочь, в Волшебный лес, где спряталась в заброшенном домике егеря с намерением не покидать этого убежища до ночи. Она надеялась, что к наступлению темноты толпа разойдется: простой аппетит возобладает в людях над жаждой скандала. Тогда можно будет прийти домой и объясниться с родителями. Ну а пока Джейн сидела среди голых каменных стен и ждала.

Вынув из кармана обрывок рукописи «Первых впечатлений», она перевернула его и увидела слова, написанные миссис Синклер. Всего одна строчка. Джейн нахмурилась, подумав: «Мало того, что старуха – мошенница, так у нее еще и почерк ужасный». Джейн не впервые приходилось разбирать каракули. К примеру, веселое нетерпеливое перо брата Генри выводило буквы, весьма напоминающие пьяных муравьев, которые разлеглись на странице. А брат Фрэнк, когда благодарил Джейн за новую рубашку, выплеснул на страницу половину Атлантического океана – видимо, затем, чтобы сестрица получила лучшее представление о морской жизни. Однако сравнивать их почерки с почерком миссис Синклер было бы то же самое, что равнять мелкую кражу с государственной изменой. Джейн потребовалось несколько минут только для того, чтобы понять, где верх, а где низ, причем сложность заключалась отнюдь не в каллиграфических изысках. Знаки, начертанные миссис Синклер, не грешили витиеватостью старогерманских письмен. Не было здесь ни причудливых изломов, ни длинных хвостов и закорючек. Строчная «s» не походила на «t», как, например, в старинных изданиях Шекспира. Все это вообще мало напоминало буквы. По клочку бумаги просто рассыпались черные кляксы, сердито перечеркнутые кривыми толстыми палками. Даже если бы писавшая просто разбрызгала содержимое чернильницы по бумаге, вышло бы, пожалуй, аккуратнее.

Джейн подняла лист, как делала матушка, когда ей не хватало света или у нее уставали глаза. Вгляделась в начало безумно пляшущей строки. Первая буква – «T». Ну а дальше? «A»? Да. Take», – вслух прочитала Джейн первое слово. Следующее было проще. Оно состояло всего из двух букв, достаточно отличных друг от друга: «m» и «e». Получилось «me», «take me».

Джейн продолжила. Разобрав «to» и «my», она натолкнулась на какой-то клубок, где даже количество букв было неясно, не говоря уж о том, какие они. Самой легкой казалась та, что стояла посередине. Маленькая и закругленная сверху: «r», «q», «o», «p» или «n»? Допустим, «n».

«One», – произнесла Джейн и улыбнулась, почувствовав себя бравым рыцарем, который борется с драконом. Каждая разгаданная буква – отрубленная голова чудища. Следующее слово начиналось и заканчивалось так же, как первое. Это было «true».

Ну а последнее оказалось легким. Джейн вслух прочитала все предложение: «Take me to my one true love»[5]. Она с улыбкой откинулась на спинку стула, довольная тем, что разгадала этот шифр, но в следующую секунду пренебрежительно поморщилась: сами слова показались ей приторными. Тем временем в домике стало темно, пошел снег. Джейн ахнула: снежные хлопья падали прямо с потолка. Потом стены со свистом исчезли, раздался треск, похожий на раскат грома. Джейн рассеялась на частицы, и ветер унес ее прочь.

Часть вторая

Глава 9

София Уэнтворт стояла за кулисами общественного центра города Бата и дышала в бумажный пакет. Оглядев свой наряд, стилизованный под эпоху регентства[6], она поморщилась: талия под грудью, коричневые и голубые ленты делают фигуру похожей на увядающий цветок, из головы торчит страусиное перо чуть не до потолка… В этом костюме София сама себе напомнила злобного павлина – взъерошенную птицу, которая прячется в парке за кустами и нападает оттуда на туристов, безмятежно завтракающих на травке (таких животных обыкновенно отлавливают и усыпляют).

София снова поднесла к лицу бумажный пакет – на этот раз, чтобы вдохнуть. Помощник режиссера вбежал за кулисы и открыл дверь на сцену.

– Миз[7] Уэнтворт, вы готовы? Репетиция начинается! – выкрикнул он с нотками паники в голосе.

София отошла за драпировку. Конечно, кинозвезде не пристало прятаться за какими-то тряпками, но в данный момент эта тактика казалась наилучшей. Помощник режиссера перестал смотреть и вернулся в зал.

София опять всосала воздух из пакета и выдохнула его обратно, мысленно ругая врача, который сказал ей успокоительным тоном: «Как только почувствуете признаки панической атаки, воспользуйтесь этим приемом. Должно помочь». Сейчас, к сожалению, не помогало. От глотка абсента с какими-нибудь транквилизаторами толку было бы больше.

Достав из кармана исторического костюма телефон, София набрала номер Макса Милсона и, как только он взял трубку, заявила:

– Макс, боюсь, я не могу сниматься в этом фильме.

– Почему? Что случилось? – спросил агент.

– Мне нехорошо. Я беременна, – сказала София и тут же представила себе, как, наверное, вытянулась физиономия Макса.

– Поздравляю, – пробормотал он. – Когда ожидается радостное событие?

Об этом София не подумала.

– Где-то седьмого мая, – ответила она неуверенно.

– Но это же… через одиннадцать месяцев.

Черт! У нее всегда было плохо с устным счетом.

– София, что происходит? – спросил Макс усталым отеческим тоном, который выработался у него за двенадцать лет их совместной работы.

Она поглядела на свой костюм.

– Мое платье. Оно ужасное.

– Чем именно оно тебе так не нравится?

– Оно не льстит моей фигуре.

Макс попытался ее урезонить:

– Фильм исторический. Такое тогда носили. Ничего не поделаешь. Или ты хотела сниматься в бикини?

– Нет, просто я не ожидала, что прошлое такое… смешное.

– Ты играешь миссис Аллен. Это комический образ.

Макс был прав. Художник по костюмам блестяще справился со своей задачей, придав Софии совершенно нелепый вид. Конечно, она изначально знала, что ее героиня должна будет вызывать улыбку. Не следовало соглашаться. Все верно: произносить остроумный остеновский текст в смешном костюме – это здорово. Так можно стать гвоздем каждой сцены, в которой участвуешь. Начинающие актеры только об этом и мечтают. Но не София.

К зрительскому вниманию ей было не привыкать. Однако она добивалась его по-другому: не смешила аудиторию, а делала так, что все нормальные мужчины (и, вероятно, некоторые женщины) ее хотели. Поразительная сексуальная привлекательность, достигаемая без малейшего усилия, стала визитной карточкой Софии – тем, ради