Частное расследование - Фридрих Незнанский

— Началось все с того, что в тот день, уходя на работу, Травин сказал ей, что больше не может жить такой двойной жизнью: дома ад, здесь — выходцы из ада. Сказал, что возвращается в семью, но о ребенке будет все ж заботиться. О Коленьке. И ушел. Через три часа она вскрыла себе вены.

— А мальчик? Задушила?

— Нет. Колю задушил отец.

— А не сама?

— Ну, что ты! Ольга была ласковой, милой. Ребенка задушить! Она не смогла бы — даже в состоянии аффекта.

— Значит, отец задушил. Сам А. Н. Грамов. — Турецкий напряженно размышлял: — Своими руками.

— Да, через два часа после смерти Ольги. Это что-то меняет, по-твоему?

— Конечно, безусловно! Одно дело «форзи» может убивать, иное дело — убил. Уже убил.

— Но это в самом крайнем случае. И только…

— Что — «и только»?!

— Иного, видно, было не дано.

— Убить — и только! Здорово! Иного не дано! Всего-то!

— В той ситуации! Не понимаешь? Ты не понимаешь! Внук…

— Ты говорила вчера, что дети — тут вообще особый разговор.

— Да. Им, ушедшим, больно смотреть на нас, внуков, детей: живых, а значит, несчастных! Непереносимо, мучительно — как нам на мертвых близких.

— Но ведь они могли бы потерпеть! Любой внук или внучка не более чем лет через восемьдесят присоединятся к ним!

— Плохое утешение. Ведь и нам, если кто-то в семье у нас умер, немножко потерпеть, и мы к ним сами переедем. Нет, жалко все же, что ни говори. Душа болит.

— Ох уж эта версия! Не версия, а философия сплошная.

— Да нет, все просто. Вот Ольга умерла и убедилась: там все прекрасно, как ей отец и говорил. Но у нее самой бы не хватило ни сил, ни духа — сына задушить. Она, наверное, отца и попросила. Что непонятно?

— Все непонятно, хотя все ясно вроде.

Из соседней комнаты донесся громкий невнятный детский крик-бормотанье. Оба вскочили.

— Море, море! — вдруг закричала Настя из своей комнаты, — отчетливо и внятно, громко. И снова то ли застонала, то ли заплакала.

Марина бросилась в комнату к Насте. Девочка металась в жару.

— Тридцать девять и пять, — сказала Марина, глядя на градусник.

— Море… Вода… — бредила девочка и никого не узнавала.

— Мой бывший муж три года уж как обещал свозить ребенка к морю… Но не свозил, конечно. То некогда, то денег нет, — объяснила Марина. — Вот она и бредит…

11

Машина «скорой помощи» неслась по городу, включив сирену и не обращая внимания на светофоры.

— Скорее… Скорее… — умоляла шофера Марина.

Турецкого удивило, что врач, склонившийся над девочкой, Марину не одергивал. Врачи на «скорой» страсть не любят «истеричных баб» — Турецкий это замечал неоднократно.

Но этот врач молчал, как в рот воды набрал.

По-видимому, действительно необходимо было очень спешить — Турецкого это тревожило не на шутку. Так спешат, только когда боятся не довезти.

Еще дома, едва пощупав у девочки пульс, послушав, врач сыграл тревогу по «форме номер ноль». Он погонял их так, что сразу стало понятно. Без лишних слов.

Возможно, только из-за этой дикой спешки Турецкий, вынося девочку на руках из квартиры Марины, не обратил внимания, не заметил явные следы ночного присутствия кого-то перед входной дверью квартиры Марины. Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что кто-то топтался под дверью, топтался долго, больше часа, и, более того, зачем-то лазил в распределительный щиток, где счетчик, антенный кабель телевизора… За пропуск этих фактов в иное время Турецкий шкуру бы спустил с Сережи. А тут он сам же оплошал… Ребенок был в жару, хрипел. Турецкий не заметил ничего-

Около Октябрьской площади они пронеслись по подземному туннелю на скорости километров сто восемьдесят в час, и Турецкому опять, второй раз за последнюю неделю, показалось, что он проваливается в какую-то трубу…

— А кто вы ей — отец? — спросил дежурный врач-реаниматор. — Подробные справки мы даем только ближайшим родственникам.

Турецкий предъявил удостоверение:

— Я вас спросил не ради любопытства…

Врач внимательно изучил удостоверение, затем пригласил Турецкого пройти в служебное помещение блока интенсивной терапии инфекционного отделения Первой Градской.

— Так что у девочки?

— Редчайшая форма дифтерита в финальной фазе. — Он перехватил взгляд Турецкого, понял его, ответил: — Проживет еще несколько часов… — И, помолчав, добавил: — У-ди-вительно!

— Что удивительно?

— Мать утверждает, что вчера вечером ребенок был абсолютно здоров!

— Я тоже могу это подтвердить.

— Не верю! — не сдержался врач. — Не верю вам! Вы лжете. Лжете!

— Простите…

— И не надейтесь, не прощу! Так не бывает: здоров — и сразу мертв! Ребенок! Она мертва, вы поняли, практически мертва! Я удивляюсь, удивляюсь вам… Вот это — преступленье!

— Что — преступленье?

— Да то, что вы — не удивляетесь!! Вы, или мать там, или оба вместе, — вы убийцы! Хватились на четвертый или пятый день! Когда уж поздно!

— Вчера весь вечер девочка была здорова абсолютно!

— Вранье! Вы лжете. Так не бывает. Я уже сказал! Понятно я сказал?! Понятно?!

Турецкий задумчиво кивнул, соглашаясь.

Марина сидела, ссутулившись, под дверью реанимационного блока.

Турецкий тронул ее за плечо.

— Марина… Я кое-что, пожалуй, предприму.

— А? — Марина явно ничего не соображала. — Ой, Саша, Саша… Что ж такое-то! Неужто все, конец?!

— Ну, до конца, надеюсь, далеко. Я много думал по пути. Есть мысль одна. Шальная. Я хочу попробовать…

— Да что ты можешь — в этой ситуации?!

— Пока все живы — есть за что бороться. Ты слышишь? Я говорю: под лежачий камень вода не течет. Не плачь. У меня еще надежда есть. Один вариант. Последний. Сумасшедший. Слышишь? Я позвоню тебе часа через четыре…

— Куда позвонишь? Ну куда? Я буду здесь сидеть.

— Сиди и жди. Часа через четыре я вернусь.

— Останься лучше. Вместе легче.

— Нет, надо действовать! Один вариант. Я прокачаю. Надейся. Я думаю, что я ее спасу.

Выйдя в больничный двор, Турецкий заметил, что из-за угла больничной котельной за ним наблюдают: голова мужчины лет сорока — пятидесяти. Лицо наполовину забинтовано. Взгляд единственного незабинтованного глаза напряжен, осмыслен и вместе с тем отчасти и безумен.

— Не-е-ет, этот не слепой… — сказал Турецкий вполголоса.

…Когда Турецкий подходил к больничной проходной, голова появилась и исчезла вновь.

Сразу за проходной Турецкий устремился вдоль глухого больничного забора, заходя в тыл наблюдателю…

Сквозь щель между бетонными плитами забора было хорошо видно наблюдавшего: больничная пижама, накинутое на плечи заношенное до дыр пальто. Он не следил за Турецким, он ждал друга — второго такого же, как он.

Второй, подошедший, достал из-под полы флакон с прозрачной жидкостью — граммов триста…

Первый нетерпеливо вынул притертую крышку флакона и жадно припал губами — похмелье, — вот почему безумен взгляд…

Турецкого передернуло: вокруг пьющих громоздились помойные баки больницы: тряпки, пакеты, кровавые бинты…

Через сорок минут Турецкий уже гнал свои «Жигули» по городу. Ехал он туда, куда его направляла логика развития событий последних дней.

Мысль, пришедшая ему в голову, была проста и ясна, как стекло.

Допустим, что Марина говорила правду. Мир духов существует — почему бы нет? Ну, дальше. Если духи есть, а времени у них с Мариной нет, то остается лишь одно — попробовать договориться. С духами. И время оттянуть — хотя бы. Взять тайм-аут. Гипотезу проверить — заодно. И выиграть немного времени. Ведь есть же шанс? Конечно, с духами договориться можно всюду. Уж если есть они, то есть везде. Но не везде лежит душа поговорить с загробным миром у тебя у самого… Однако место есть для этого. Специально предназначенное для общенья с мертвыми-

Вчера он был на этом месте. Был по службе. На похоронах Оли и Коленьки. Рядом с их могилами были еще две — довольно свежие: могила Грамова А. Н. и Грамовой А. И., отравившейся дихлорэтаном жены инженера Грамова.

Турецкий гнал машину на Истряковское кладбище.

Рагдай сидел на заднем сиденье.

Под впечатлением всего происшедшего, такого необычного, странного и вместе с тем обыденного в непростой московской нашей жизни, улицы и переулки, по которым неслась машина, казались Турецкому необыкновенно грязными, мрачными, запущенными, непристойными.

Да, впрочем, они такими и были.

12

Густые сумерки. Ворота кладбища.

— Побегай, Рагдай, подожди меня здесь, хорошо?

Турецкий вошел и пошел один по дорожке, по которой

еще вчера утром они проходили втроем.