Три грации - Тони Молхо

Ну нет! — решила я. Со мной этот номер не пройдет. Побаловался, голубчик, — либо женись, либо страдай, как и я! Полная ненависти и решительности, я подговорила свою младшую сестру помочь мне. Ей было четырнадцать лет, и она была сообразительной не по годам. Мы тогда жили отдельно от мамы, чтобы ей было легче, очень сдружились и вместе разработали план мести.

Давясь не то от ярости, не то от жалости к себе, я набрала такой знакомый номер телефона и, плохо справляясь с охватившим меня трепетом, услышала бархатный баритон. Я попросила его прийти завтра вечером ко мне домой — он хорошо знал дорогу — поговорить по важному делу. К моему удивлению, он легко согласился — видимо, был совершенно уверен в моей собачьей преданности и своей неуязвимости. На другой день я зашла в полицейский участок к Моше — нашему участковому. Моше был серьезный пятидесятилетний мужчина, с проседью, с уже наметившимся брюшком, ленивый и спокойный, как и все выходцы из Марокко. Он жил в нашем квартале с незапамятных времен, знал всех и вся, его дочка училась со мной в одном классе, и он всегда хорошо относился ко мне — даже когда я потеряла голову в своей сумасшедшей любви и все пытались урезонить меня — от зависти, как думала я тогда. Я попросила его прийти осмотреть наш сарай: мне кажется, что у нас воруют дрова. Он посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом, скептически поджал губы, поразмыслил и согласился прийти вечером после дежурства.

Вечером, оставив сестру в своей комнате, я, притаившись в сарае, увидела шикарную машину у нашего подъезда. Тут же я сбегала за Моше, и он молчаливо и обстоятельно начал обследовать наш сарай — доску за доской, пока в окне моей комнаты не зажегся синий ночник — условный знак, что мышеловка готова захлопнуться.

— Наверное, мне показалось, — пролепетала я, — пойдемте, господин Моше, я напою вас чаем в благодарность за труды.

Моше так же спокойно прервал осмотр досок, и мы стали подниматься по лестнице на второй этаж — в нашу квартиру. По дороге я с грохотом опрокинула пустое ведро, которое сестренка предусмотрительно поставила посреди лестницы, и тут же из-за тонкой двери нашей квартиры послышался девичий визг, шум падающей мебели и неразборчивые мужские восклицания. В два прыжка преодолев оставшиеся ступеньки, полицейский толчком распахнул дверь и увидел дивную картину: взъерошенный растерзанный Ави ломал дверцу фанерного шифоньера, из которого раздавался истошный визг сестры. Увидев твердую синюю фуражку, полуголый красавчик в ужасе отскочил от шкафа, и оттуда вывалилась моя доблестная сестричка в предусмотрительно разорванном платье.

— Ага! — удовлетворенно произнес страж закона. — Попытка изнасилования несовершеннолетней!

— Это она меня…

Но его никто не слушал.

— Значит, так, — резюмировал полицейский, доставая наручники, — ночь проведешь в следственном изоляторе, а там посмотрим. — Моше обстоятельно застегнул наручники на дрожащих холеных руках и внимательно посмотрел мне в глаза. — Допрос свидетелей и потерпевшей — завтра утром. После школы приходи.

Допрос свидетелей и очная ставка прошли как по маслу. Моше сам назвал цену отступного — раз в пять больше, чем я хотела получить, и сам убедился, что чек, выписанный мрачным, неразговорчивым отцом Ави является настоящим. Больше красавчика Ави и его машину мы не видели.

Через пару недель Моше встретил меня на улице:

— Получила деньги от этого прохвоста?

Я молча кивнула.

— Значит, я закрываю дело. — Полицейский сонно посмотрел на меня и вразвалочку двинулся дальше.

Еще через неделю Моше зашел к нам домой:

— Знаешь, не только у тебя воруют дрова. Пойдем, посмотрим сарай.

Пожав плечами, я спустилась с ним во двор, отперла дощатую дверь и, высоко подняв фонарик, посветила вокруг. Поленницы дров окружали нас, пахло стружкой и мышами. С улицы слышались разговоры прохожих, крики играющих детей. Моше внимательно поглядел по сторонам, потом, кряхтя, полез в дальний угол.

— Посвети-ка мне здесь, — не оборачиваясь, приказал он, и я пробралась мимо него в глубину дровяного коридора. В ту же минуту он сзади схватил меня за талию, другой рукой согнул пополам, и… Заплакав, я попыталась вырваться, но он умело держал меня обеими руками, не давая распрямиться. Кончив, он отпустил меня, аккуратно обтерся носовым платком и, спокойно глядя на меня, спросил:

— Чего ты плачешь? Я же работал для тебя. Вот мы и квиты.

Постоял, послушал мои всхлипывания и неторопливо, как маленькой, объяснил:

— За все надо платить. Ты же не можешь расплатиться по-другому! Вот мы и в расчете!

С улицы по-прежнему доносился смех кумушек и говор соседей, а весь мир для меня словно перевернулся. Полицейский, государственный блюститель порядка, который знал еще моего отца, отец моей школьной подруги, человек, которого я попросила о помощи!.. О!.. Я прислонилась к поленнице и пыталась осмыслить происшедшее, а он, постояв и застегнув штаны, неторопливо отряхнулся от стружек, заботливо вытащил из моих волос пару щепок и вразвалочку, как всегда, пошел к выходу.

— Я буду жаловаться на вас! — зло выкрикнула я в жирную сутулую спину, и он остановился.

— Не надо! — по-отечески посоветовал он. — Тебе все равно никто не поверит, а пойдут слухи, что ты — шлюха. Я здесь двадцать лет, на хорошем счету, а про твой роман с этим ловеласом все знают. Не делай глупости! — Он неспешно вышел из сарая, а я осталась — растоптанная, униженная и обессиленная.

Я не помню, плакала ли я после гибели отца — я была тогда слишком мала. Я не плакала после того, как мой любимый выбросил меня, как использованную вещь, — отчаяние было слишком велико. Сейчас я заплакала — от бессилия и обиды.

На другой день я собрала свое скромное барахлишко и переехала жить в маленький захудалый городок, приютившийся на краю пустыни. Сестра перебралась жить к маме — ей надо было окончить школу. На деньги, выцарапанные у Ави, я смогла окончить секретарские курсы и обеспечить свое существование, а на опыт, полученный от полицейского, — жить дальше.

Становилось прохладно, от журчащего ручья повеяло сыростью и грибами. Тяжелые, полные влаги облака закрыли склоняющееся к закату солнце, и сразу же потянуло холодом.

Слушательницы понурились, внимая печальному рассказу.

— Мне кажется, что пора возвращаться. — Джуди озабоченно посмотрела на качающиеся под ветром верхушки сосен. — Как бы вчерашняя буря не повторилась сегодня!

Дамы молча поднялись. Они все еще находились под впечатлением гнетущего рассказа пожилой подруги. Но та не выглядела подавленной или грустной: