Колдовская ночь - Наталья Борисовна Русинова

– Вот и помолись, – кивнул Иван, промокая губы салфеткой. – Как работу сегодня закончишь – возьми из шкатулки в верхнем ящике пару монет, сходи в храм, свечку поставь за здравие будущей матери Катерины Опаненковой девятнадцати лет от роду. А про леших да всякую подобную ерунду нечего и говорить. Ты же столько лет на белом свете живёшь, хоть раз лешего и его собратьев видала?

– Не видала, – согласилась баба, с тоской наблюдая, как он натягивает на плечи сюртук. – Но старики говорят… И матушка моя сказывала, что по лесам и нечисть всякая озорует, и разбойники народ обижают.

– На то они и разбойники, – усмехнулся Иван. – А это ты хорошо напомнила, голубушка. Вот от негодяев защититься точно надо, с ними шанс столкнуться выше, нежели с нечистой силой…

Он взял сумку с инструментами, обработанными карболкой и завёрнутыми в тряпицы, положил в неё смену нательного белья и запасную рубаху, несколько банок с мазями и настойками, а сверху бутылку водки – спирт был дорогой, а прокаливать щипцы да скальпели на свечном огне намаешься. Да и вред для заточки какой! А водка универсальна – и лезвия ею протереть хорошо, и остатки потом обменять можно на что угодно, от места в телеге до ночлега в избе. Земским докторам зачастую выбирать не приходилось – в некоторых деревушках на отшибе изба старосты была ничуть не чище, чем у распоследнего бедняка. Клопы, во всяком случае, водились в ней те же самые.

Именно земским доктором и являлся Иван Кузьмич двадцати шести лет от роду, сын помещика Пантелеева, большого выдумщика. Земли его давали хороший урожай, и скотина плодилась исправно – как раз потому, что управлял ими неглупый и честный приказчик, редкость по нынешним временам. Отец же не вылезал из домашней обсерватории, для которой заказал инструментарий из самого Санкт-Петербурга.

«Наступит время, Ванюшка, когда каждый человек будет охотнее смотреть на звёзды и в книги, нежели на грязь под ногами и в бутылку, – повторял он часто. – А мы должны стараться это время приближать и народишко, который нам доверяет, беречь и просвещать всячески».

Отец выступал за всеобщее просвещение самым активным образом, иногда в принудительном порядке – к примеру, строго-настрого запрещал бабам из поместья да окрестных деревень давать грудным детям «жовки» из хлебного мякиша и держать их в грязных пелёнках. Потому, наверное, и практически не мёрли ребятишки на их землях. Иван таким же вырос – слегка блаженным, до нарядов с выездами в богатые дома не охочим. Он и не видел никогда особой роскоши, даром что сын помещика. Зато книг прочёл великое множество и знал, что нечисти на свете не бывает, что лихорадки да лихоманки приходят от инфекций и нечистот, никак не от наложенной ведьмой порчи. А уж после учёбы на медика знания эти только укрепились.

Потому и отправился на службу в соседнюю губернию, где работы – выше крыши. Какой толк сидеть и в без того благополучных краях? Вовек практики не наработаешь. Так рассуждал он сам, так думали его товарищи по ремеслу, с которыми он оканчивал учёбу.

Правда, к чёрту на кулички ради того, чтобы присутствовать на сложных родах, никто из них всё равно не поехал бы. Можно подумать, без этого забот у земских врачей да фельдшеров мало. Ну, помрёт баба – отпоют да закопают. Невелика беда, мужик через год уже женится на другой. Некогда в деревне горевать – то косьба, то сбор урожая, то иные заботы.

Но Ивану было очень жалко тощую конопатую Катерину, так походившую на Агашку, дочку его няньки. Несчастная умерла в родах, и он, тогда сопливый малец, на всю жизнь запомнил, как выла от горя старая Красиха. И ощущение собственного бессилия тоже отложилось в голове накрепко.

Потому и отправился выручать из беды растерянную и напуганную бабёнку. Хотя бы поприсутствовать на родах. Муж у неё хороший, служил истопником при здешнем госпитале и пользу от докторов видел собственными глазами. Вдобавок жену трепетно любит, что для деревни вовсе удивительное дело. Потому и бухнулся Ивану в ноги пару недель назад.

– Выручайте, батюшка, двойню ждём, а Катенька моя худа шибко, мать бает – может не родить сама… Как бы счастье-то наше бедой не обернулось! Ишшо боюсь, что бабка-повитуха опоит её чем хмельным да начнёт живот мять и давить. Дети, если выживут, калеками останутся…

Вот и поехал так далеко. Но, памятуя о разбойниках, взял с собой револьвер системы Кольта, доставшийся в наследство от дядьки-офицера, участвовавшего в Крымской войне. Хорошая вещица – можно пригрозить лихим людям, на которых его сочувствие не распространялось. А понадобится – и на месте положить. Шести зарядов как раз хватит, если в грудину бить.

До речки Рачихи ехалось легко. Кобылка Ласка шла ровно, словно иноходец на столичных скачках. День радовал погодой, солнце, медленно ползшее по небосклону, разукрасило его сусальным золотом, будто купол храма, у которого вместо стен сосны да ели такой высоты, что макушек с земли не разглядеть. Эх, до чего ж хорошо! Иван дышал полной грудью, чувствуя, как проясняется в голове от круговерти забот да хлопот, и даже досада на самого себя – так и не напомнил Тимофеихе, чтобы велела мужикам починить плетень у избы, где он принимал посетителей! – не портила настроения.

Когда брели через реку, лошадь посередине вдруг взвизгнула и заплясала на месте, едва не уронив поклажу. С трудом выведя её на противоположный берег, по которому дорога шла дальше, Иван с неприятным удивлением обнаружил на передней ноге Ласки свежую рану. То ли зацепилась за что-то в реке, то ли рыбина какая тяпнула. Невольно поёжился – хорошо, что самому не досталось.

Как мог успокоил напуганное животное, наложил на больное место повязку, да без толку – Ласка то и дело жалобно кряхтела, припадая на правую ногу. Ехать на ней сейчас значило угробить кобылу окончательно. А так худо-бедно ковыляет сама, и спасибо, что саквояж со склянками да инструментом везёт.

И, как назло, ни одной деревни впереди до самой Николаевки, негде попросить свежую лошадь. Оставалось надеяться, что несчастная баба без него рожать не начнёт, и поспешать на своих двоих. Если поторопится за сегодня, то к утру будет на месте даже с учётом ночёвки где-нибудь в полях по пути. Возвращаться-то назад точно не с руки – день лишний потратит, а то и полтора.

– Надеюсь, волки нас с тобой не сожрут, Ласонька, – потрепал он кобылку по ушам. Та меленько тряслась под его