Священная война (ЛП) - Хайт Джек

— Это был праведный поступок, — сказал он наконец. Его брат аль-Азиз согласно кивнул.

— Да, это было праведно, но я сделал это не поэтому. Аз-Захир? Просветишь своих братьев?

— Это было необходимо, — тихо сказал худенький мальчик. — Отменив налоги, ты перетянешь народ на свою сторону. Эмиры, что еще противятся тебе, лишатся всякой поддержки.

Юсуф удовлетворенно кивнул.

— Ты мудр не по годам, сын мой. Когда я покину Алеппо, ты будешь им править.

***

Юсуф откусил кусок жареного ягненка, приправленного кориандром, и закрыл глаза, наслаждаясь богатым вкусом. Нежное мясо таяло во рту. Он мысленно пометил найти повара, ответственного за это блюдо, и забрать его с собой, когда будет уезжать из Алеппо. Однако, несмотря на восхитительную еду, его праздничный пир был мрачным. Юсуф зорко подметил дюжину эмиров Алеппо, которые не пришли. Это был акт неповиновения. Они, без сомнения, уже бежали в Мосул. Их земли будут конфискованы, а жизни — отняты, если Юсуф их поймает. Саламат и другие эмиры Алеппо это понимали. Они потеряли свой город, а теперь и друзей, и это омрачило пир.

Юсуф повернулся к Саламату, которому было отведено почетное место по правую руку от него. Если ему удастся завоевать преданность этого человека, то, Юсуф был уверен, остальные эмиры последуют его примеру.

— Последний раз, когда я ужинал в этом зале, это было в присутствии Нур ад-Дина. Он дал мне мои первые земли: Телль-Башир.

— Знаю, малик.

— Нур ад-Дин был великим человеком. Он объединил Алеппо, Дамаск и Мосул против франков, но умер, не успев нанести решающий удар. Я завершу его дело. Как только Мосул присоединится ко мне, я пойду на Иерусалим. Когда этот день настанет, я надеюсь, ты будешь в моем войске.

Разговоры стихли, и все взоры устремились на Саламата. Он кивнул.

— Я всегда мечтал увидеть Священный город.

— И ты его увидишь, иншаллах.

Юсуф заметил, что в зал вошел Имад ад-Дин с письмом в руке. Его секретарь не стал бы его беспокоить, не будь дело важным.

— Прошу прощения, — сказал Юсуф Саламату. — Я скоро вернусь.

Он прошел с Имад ад-Дином в боковую комнату.

— Письмо от твоего брата Селима, — сказал ему секретарь. — Властитель Керака, тот, кого зовут Волком, совершил набег на Хиджаз.

Рено. Его старый враг. Юсуф знал его как клятвопреступника и человека несказанно жестокого, но совершить набег на Хиджаз — полосу земли вдоль восточного побережья Красного моря, где расположены священные города Мекка и Медина — было нагло даже по меркам Рено.

Юсуф взял письмо и пробежал глазами его содержание. Люди Рено построили лодки, разобрали их, перевезли через пустыню к Красному морю и там собрали заново. Они сожгли порты, обслуживавшие Медину, и разграбили нубийский порт Айдиб, что находился по другую сторону моря от Мекки. Юсуф перевернул страницу. Селим послал флот, чтобы разобраться с ними. Они встретили франкские корабли у аль-Хауры и уничтожили их. Пленников отправили в Каир. Рено удалось бежать, и он вернулся в Керак.

Юсуф смял бумагу в кулаке. Его власть держалась на его притязаниях защищать ислам от неверных. Этим он оправдывал объединение Сирии, поход на Алеппо и Мосул. Он не мог оставить набег Рено безнаказанным; поступить так — значит показать себя слабым в глазах халифа и своего народа.

— Передай моему брату в Каир, чтобы пленных франков обезглавили. Четверых из них отправь в Мекку, чтобы их казнили в Месте жертвоприношения во время следующего хаджа. Их смерть станет уроком для франков и вестью для правоверных, что я защищу наши святыни. Что до Волка, то пришло время загнать его в угол. Мосул подождет. Как только мы укрепимся в Алеппо, мы выступаем на Королевство.

Глава 4

Сентябрь 1183 года. Иерусалим

— Ну же, Рено. Давай покончим с этим.

Джон присел и поднял воображаемый меч. Он отпрыгнул на несколько шагов назад и уперся спиной в стену камеры. Джон выставил меч, чтобы парировать удар, затем отпрянул от следующего. Он отбил выпад и бросился в контратаку, выставив клинок на тени на стене, прежде чем отступить. Он парировал дюжину воображаемых ударов. Он почти видел, как свирепо ухмыляется Рено, нанося удар за ударом. Спина Джона снова прижалась к стене, и он нанес ответный удар, прежде чем опять отскочить в сторону. Он поскользнулся на соломе и споткнулся, но это был лишь обманный маневр. Он уклонился от неуклюжего удара и покончил с Рено, полоснув его по шее. Мысленным взором он видел, как Рено хватается за горло, а между его толстыми пальцами проступает алая кровь. Затем тот падает на землю, мертвый.

Грудь Джона тяжело вздымалась. Он вытер пот со лба и рухнул на свой соломенный тюфяк. Он ослабел сильнее, чем ему хотелось бы. Он снова встал и принялся мерить шагами камеру. Пять шагов. Поворот. Пять шагов. Поворот. Пять шагов. Поворот. Он проделывал этот круг сто раз после утренней и вечерней трапезы. Он добавит еще одно занятие днем и еще одну тренировку с воображаемым мечом. Если его когда-нибудь освободят из этой темницы, он будет готов заставить своих врагов заплатить.

Он просидел в тюрьме что-то около восьми месяцев. Трудно было сказать точно, когда не видишь солнечного света, а факелы в коридоре за дверью его камеры горят и днем, и ночью. Только еда, которую приносили дважды в день, позволяла ему понять, когда заканчивается один день и начинается другой. Хотя иногда он сбивался со счета, не понимая, завтрак это или ужин. После визита Вильгельма еда стала лучше, но всегда была одной и той же: толстый ломоть черного хлеба и чашка жидкой овощной похлебки. В удачные дни в похлебке попадался маленький кусочек лука или моркови. Между приемами пищи, когда он не упражнялся, Джон думал о тех, кто упрятал его в эту камеру — об Ираклии, Ги и Сибилле. Он думал о Балдуине, о Юсуфе, о своем сыне Убаде и о Зимат. Он снова думал о Рено и потирал шрам на предплечье.

Джон закончил ходить и лег. Он слышал далекое капанье воды. До недавнего времени он слышал бы еще и Плаксу, как Джон прозвал человека в камере напротив. Тот тихо плакал часами напролет. Иногда он громко рыдал и стучал в дверь. До того дня, когда в его камеру пришел тюремщик. Джон не думал, что можно кричать так громко. После этого Джон больше не слышал Плаксу. Одноглазый тоже исчез. Он недолго протянул после того, как тюремщик выколол ему глаз.

Царапа занимал камеру слева от Джона. Каждую ночь — или то, что он считал ночью, — Джон слышал слабый скребущий звук из его камеры. Он думал, что тот, возможно, пытается общаться. Он нашел маленький камешек и поцарапал стену своей камеры. Звук от Царапы тут же прекратился и не возобновлялся до следующей ночи. Джон больше не пытался. Если тот пытался прорыть туннель сквозь толстые стены, то он был безумен, а Джон не собирался тратить время на безумца. Было достаточно трудно сохранить собственный рассудок.

Своего соседа справа Джон называл Папашей. Каждый раз, когда приносили еду, тот спрашивал о здоровье своего сына. В остальное время он не издавал ни звука. Джон тоже хранил молчание. Первые несколько недель он спрашивал о Балдуине, но в ответ получал лишь угрюмое ворчание да редкие затрещины.

Джон услышал скрип ржавых петель — дверь в темницу отворилась. Для ужина было слишком рано. Должно быть, посетитель или новый заключенный. Джон подошел к решетке в двери своей камеры. Он услышал голоса. Разобрать, о чем они говорят, было нельзя, но один из них, казалось, был женским. Значит, посетитель. Джон вгляделся сквозь металлическую решетку. Любое изменение в однообразии его дней было желанным. Он услышал приближающиеся шаги по коридору. Увидев тюремщика, он отступил назад. Джон знал, что смотреть на него сквозь решетку не стоит. Именно так Одноглазый лишился глаза. Тюремщик вонзил в него кинжал.

Шаги замерли перед камерой Джона. Он услышал, как тюремщик возится с ключами, и мгновение спустя дверь со скрипом отворилась. Тюремщик отступил в сторону, явив Агнес. Она была одета в одежды из нежного, как масло, шелка, на шее у нее был мех. Увидев Джона, она поморщилась.