Время страшилок - Рональд Келли

тем самым, который был загромождён бутылками и баночками самодельных эликсиров и мазей от болезни её матери — и стряхнула пыль с крышки. Грубым почерком Тоши четвёртого класса было написано просто «Семейные ценности».

Она подняла крышку маминого сундука с сокровищами. Внутри было пять украшений, укрытых хлопковым ватином, который когда-то использовался для квилтинга. Шарики из непрозрачного стекла, нагретые в горне мамы Тош и выдутые её собственными губами. Женщина увенчала каждый серебряным стержнем, запечатанным свечным воском, и имена тех, кто умер и ушёл до них, были написаны в знак уважения и любви на поверхности каждого.

Она прочитала имена и дорожила каждым… кроме одного. Её папа Гораций, сестра Мэйбл, бабушка Мисси и дедушка Иезекииль. А потом был Клод.

Она взяла папин и осмотрела его. Стеклянный шар был прохладным на ощупь… настолько, что кончики её пальцев слегка покалывало от холода. И он светился изнутри мягким ледяным голубым светом, как и все остальные. Кроме дядиного шара. Украшение Клода светилось пепельно-красным светом и излучало слабый жар, как детская лихорадка перед всплеском.

Табби однажды спросила о них свою мать, прежде чем уехать жить в город.

— Отчего они светятся, мама? Лисий огонь? Может быть, гриб-призрак или горькая вешенка?

— Ни один из них, — сказала мать ей. — Кое-что особенное. Кое-что вечное.

Она вспомнила, как однажды, когда Табби наряжала ёлку, она чуть не уронила светящийся шар с именем дяди Клода.

— Осторожнее с этим, Таб, — мрачно сказала её мать. — Ты же не хочешь его разбить… и, не дай бог, в этом доме.

В то время её предупреждение озадачило Табби. Она задавалась вопросом, может ли содержимое быть ядовитым?

В частности, по поводу этого украшения она не могла быть дальше от истины… хотя в то время она не знала об этом.

Табби какое-то время баюкала папино украшение на ладони, наслаждаясь мягким сиянием и испускаемым им холодом. Она посмотрела на ёлку, туда, куда его всегда вешала Тош, — на вершине, прямо под ангелом из кукурузной шелухи.

Она шла к дереву, неся украшение, когда носок её туфельки зацепился за неровную доску. Табби споткнулась и закричала, когда шар из стекла и серебра выскользнул из её рук. Беспомощно она смотрела, как он переворачивается и разбивается о старый деревянный пол.

То, что произошло дальше, превзошло все её ожидания… или понимание.

В тот момент, когда стекло разбилось, ослепительное сияние окутало комнату. Ледяной ветер, казалось, пронёсся по комнате, двигаясь от пола к стенам и голым стропилам над головой. Потом холод рассеялся, и тепло наполнило не только дом, но и Табби.

Сияние успокоилось, и на его месте встала форма. Высокий, костлявый мужчина в грязной, выгоревшей от угля одежде, подтяжках и высоких сапогах, защищающих ноги от сырости. На нём был металлический шлем с батарейным фонарём спереди, а в мозолистой руке он держал потрёпанную кирку. На глазах у Табби он преобразился, словно бабочка из кокона, — красивый, здоровый, одетый в костюм, который он никогда бы не смог себе позволить на зарплату шахтёра.

— Папа? — пробормотала она.

В последний раз она видела это лицо среди атласной обивки и полевых цветов, когда Лайл Паскаль в похоронном бюро закрывал крышку гроба перед похоронами.

— Привет, куколка, — сказал он со своей кривой ухмылкой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. Замешательство охватило её, когда она опустила глаза на осколки стекла на полу комнаты. — Что ты там делал?

Худое лицо отца изменилось. Он глубоко нахмурился, и его густые брови сошлись, пока не слились воедино. Это было выражение его лица, когда он хотел сказать что-то, что люди не хотели слышать.

— Табби… ты знала, кто твоя мама? Какой она была на самом деле?

Неприятное чувство охватило её, потому что она сама задавалась этим вопросом много раз раньше.

— Я знала, что она знахарка. Горная целительница.

У папы глаза прищурились от правды.

— Да, она была. Но у неё была и тёмная сторона. Твоя мать была ведьмой, Табби. Колдуньей и заклинательницей. Говорящей с призраками и другими потусторонними силами. Правда, она была доброй женщиной, но могла быть и злой.

— Она… заключила тебя туда? В шар?

— Это она сделала. Тош была любящей женой и матерью, но во многом эгоистичной. Она не могла позволить себе отпустить меня на покой… даже после смерти. Поэтому она взяла мою сущность… мою душу… и поместила её в одно из своих сокровищ. Вместе с другими, которых она любила… и ненавидела.

Это дало Табби ещё кое-что, что не нравилось ей в её матери, наряду с тем, что случилось с её сестрой.

— Я не могу поверить, что она сделала это… удерживала тебя из-за своего желания.

— Как говорится в Библии, загробная жизнь бесконечна. Тысяча лет — всего лишь песчинка в пустыне, — он ласково улыбнулся дочери. — Но она не дала мне возможность двигаться дальше. Услышать, как мой Спаситель говорит: «Хорошо, мой добрый и верный слуга, получи мою награду», — и с этими словами небесный портал, казалось, открылся из стропил наверху, и пернатые руки ангелов протянулись вниз и схватили его. — Не нужно прощаться, Табби, — сказал он. — Мы скоро будем вместе.

Слёзы текли по лицу Табби, когда комната вспыхнула потусторонним светом, и он исчез.

Она стояла там, дрожа и одна, в течение долгого времени. Затем она достала из коробки следующее украшение. Она посмотрела на имя на шаре… имя, которое пронзило её сердце тупой, скорбной болью. Она не уронила его, как это было с отцом. Она осторожно отпустила его на половицы, боясь того, что это принесёт.

Дом снова наполнился ослепляющим голубым светом, а затем он исчез, открывая форму молодой девушки. Всё было именно так, как она боялась… хотя только поначалу.

Призрак стоял там — хрупкий, бледный, кожа вокруг её голубых глаз была тёмной и впалой от болезни. Её ночная рубашка — та самая, которую мама сшила однажды зимой в качестве рождественского подарка — висела бледной драпировкой на её изнурённом теле.

Табби закрыла глаза и помолилась.

«Пожалуйста, Господи… сделай это для неё. И для меня».

Она почувствовала тепло, подобное нежному дуновению весны, на своём лице, и открыла глаза. Та, что была перед ней, теперь была счастлива и полна сил и энергии. Её волнистые светлые волосы роскошно ниспадали на плечи, а лицо было розовым, свежим и полным. Её глаза сверкали, как сапфиры редчайшей формы и красоты.

— Привет, сестрёнка.

Улыбка Мэйбл была похожа на радугу.

— Табби! Ты такая красивая! Совсем не то неуклюжее чучело-сорванец, которого я знала… всего в