Изяслав - Алексей Разин

Изяслав приставал к Иннокентию с нескончаемыми вопросами. Тот терпеливо объяснял ему таинственные, затейливо изогнутые знаки, разрешал стоять за спиной и следить, как они появляются на пергаменте. Изяслав удивлялся терпению переписчика, с уважением и сочувствием наблюдал, как жёлтая рука с длинными пальцами осторожно рисует букву, как от напряжения на лбу монаха появляются капли пота и медленно стекают вниз, застилая глаза. Отрок и сам пробовал писать кисточкой на камне и вскоре знал буквы: птицеподобную "ижицу" и лукавую "фиту", близнецов "ера" и "еря", умел различать "юс малый" и "юс большой".

И как-то через несколько месяцев Иннокентий предложил отроку написать на камне своё имя. Изяслав окунул кисточку в киноварь. Его рука дрожала, капли краски падали на камень. Неужели сейчас свершится великое чародейство? Непонятная робость овладела им. Раньше он имел дерзость выводить буквы, но складывать их в слова - это совсем иное...

- Мечом махать легче, отроче? - Послышалось где-то за спиной.

Изяслав вздрогнул, оглянулся. Увидел высокого тощего монаха, лицо у которого - будто из морёного дуба. Глубокие складки и морщины избороздили его. Из-под лохматых бровей блестели тёмные истовые глаза.

- Благослови, святой отче! - Бросился ему в ноги Иннокентий.

Монах поднял списателя, обнял.

- Это спаситель души моей, отец Кукша, говорил тебе о нём, - пояснил Иннокентий Изяславу-отроку и снова обратился к монаху: - Надолго ли в Киев к нам, святой отче?

- Нет. Завтра ухожу в земли вятичей, в дебри. Немало ещё душ заблудших там обитает. Да и ты, Иннокентий, долг свой Господу понемногу отдаёшь, молодых грамоте учишь. - Он кивнул на Изяслава-отрока. - Кто добро творит, того Бог благословит.

Иннокентий был польщён, но старался не подать виду. Насупился озабоченно:

- Да вот никак не решается он даже имя своё, князем пожалованное, написать...

Монах повернулся к Изяславу.

- Не бойся, отроче, дело то богоугодное, благословляю. Божьей волей свет стоит, наукой люди живут, - торжественно молвил Кукша и тем словно подтолкнул отрока.

Дрожа всем телом, прикусив губу от чрезмерного старания, отрок сотворил чудо. На камне горело его имя. Отрок онемел от восторга. Пройдут годы, а его имя останется здесь. Новые незнакомые люди назовут его. У Изяслава было такое чувство, словно бы вот сейчас он сотворил самого себя и оставил в мире навечно.

Глава V

СМЕРТЬ МОНАХА КУКШИ

1

По бездорожью с узловатым посохом в руках, подпоясанный верёвкой, брёл посол игумена Феодосия монах Печерской обители Кукша[39]. Он пробирался тайными лесными тропками, взбирался на холмы, размеренно шагал по лугам, время от времени затягивая громким басовитым голосом псалмы.

Кукша имел от роду пятьдесят один год, был высок, жилист. Суровость и воздержание наложили отпечаток на правильные черты его лица, огонь веры сверкал в чёрных исступлённых глазах. Игумен Феодосий знал, кого послать в загадочную и страшную землю вятичей насаждать Христову веру. Кукша считался в монастыре наибольшим праведником. Он и в скитаниях не снимал вериг. Но иногда и этого оказывалось недостаточно, чтобы заглушить могучий голос плоти. Тогда Кукша шёл к игумену, жаловался: "Бесы одолевают". Игумен зачинал душеспасительные беседы, налагал епитимью[40] - тяжкую работу и строгий пост: в сутки чашку воды и две ложки овсяной похлёбки. Ни разу не уступил Кукша голосу плоти. Ни для радости, ни перед страхом смерти.

Черноризец перебрался через ров, где когда-то протекал ручей. Кажется, нет конца и края дремучим лесам, под ногами сплелись травы и цветы, а над головой - ветки деревьев. Огромна земля вятичей. Огромна и непокорна. Строптивы и вспыльчивы здешние язычники, чуть что - и дубина поднимается над головой незваного пришельца.

Много раз угрожала Кукше смерть, но такая была сила убеждённости в этом человеке, такая уверенность в святости своего дела, что невольно нечестивые начинали прислушиваться к его словам. А что это были за слова? Огненные, призывные, мягкие и звенящие, как металл, чарующие и мелодичные. Этими словами, словно благовониями простые глиняные кувшины, игумен Феодосий наполнял души странствующих монахов, чтобы они изливали благодать на заблудших братьев.

Есть у Кукши чем порадовать игумена. Два больших селения перешли в христианскую веру, потопили в Оке погрудное изображение идола без усов и бороды. Тридцать и семь нечестивых бортников[41] монах наставил на истинный путь. Может быть, из их числа выйдут такие, как монах-списатель Иннокентий, ревнитель веры, помощник самого иерея Никона.

Но не только сладостные мысли копошились в мозгу благочестивого черноризца. Вставали перед ним и иные видения - избиение язычников. Он указывал путь княжьим дружинам, и они силой насаждали Христово учение, а заодно и облагали язычников данью. Кукша бестрепетно благословлял мечи воинов, изгонявшие скверну и тем самым спасавшие души грешников. Ибо важнее всего душа. Кукша был уверен в своей правоте, и его не смущали ни муки, ни кровь. И родной матери он не пожалел бы ради прославления Господа. Но иногда во сне к нему подкатывался выбитый из орбиты глаз язычника и пристально с укоризной глядел на него. А то вставал перед ним кудесник, отысканный Кукшей в потаённой роще и выданный воинам. Черноризец видел опять, как волхв разрывает одежду и распарывает длинными ногтями собственный живот.

Бывало ещё, что к монаху приходили по ночам бесы и начинали искушать наслаждениями. То превращались они в прекрасных языческих дев, то в чудовищных сов с человеческими руками вместо крыльев. И тело Кукши, хоть и приученное строгими постами и веригами к молчанию, загоралось несносным сладостным зудом. Тогда заводил черноризец молитвы и читал их все подряд, пока бесы не отходили. И ни разу ничто не могло его заставить отступить от пути праведника.

А теперь Кукша пробирался всё дальше и дальше в леса. Где-то тут находилось требище Житней Бабы[42]. Влияние здешних кудесников было так велико, что ни один смерд из поселений, окружавших требище, не пришёл к Кукше на поклон. Что ж, монах смиренен, он сам идёт к нечестивым, ведь его душа болит за них. Черноризец знал: если заметят его кудесники вблизи своих сборищ идольских, своих капищ, кумирен[43], предадут лютой казни, но смерть и муки не страшили его. Судьба монаха в деснице Божьей, и если Господу угодно, Кукша с радостью отдаст свою жизнь за святое дело.

...Наступал вечер. Всё темнее становилось в лесу, причудливее ложились тени, глуше журчали ручейки.

Под ногами захлюпала вода. Кукша перебрался через небольшое болотце, поросшее жёлтыми цветами, и опять углубился в лес.

Повеяло прохладой. "Очевидно, недалеко река или озеро, - подумал монах. - Там, на берегу, и отдохну". Он прибавил шагу.

Деревья расступились, и в правильной округлости открылось лесное озеро и небольшой остров посреди него. Свет луны проложил серебряные мостики через воду к островку, обрисовал причудливое строение на нём.

Кукша вскарабкался на высокое дерево. Отсюда ему было лучше видно, что делалось на островке за двумя земляными валами. На гребне второго внутреннего вала высился деревянный тын, и на его кольях висело что-то причудливое. Черноризец догадался: это черепа быков и коней. Значит, там требище. Из-за тына выглядывала кровля храма, к небу поднимался дым жертвенного огня. Может быть, сейчас приносят требу?

Ненависть пьянящей волной разлилась по телу монаха, захлестнула все мысли и чувства. Но вот он взглянул на лес и изумился. Там и сям между деревьями сверкали, переливались огоньки, сходились и расходились, соединялись в круги. Эти огни двигались к озеру. "Нечестивые с факелами, определил Кукша. - У них праздник". Он решил спрятаться в зарослях и оттуда понаблюдать за бесовскими игрищами, а потом решить, когда и с чего начинать свой богоугодный труд.

Монах осторожно спустился с дерева. В несколько прыжков он достиг полосы приозёрных кустов и опустился на землю. Совсем недалеко, на лужайке, нечестивые водили хоровод, и казалось, что пляшут не люди, а факелы. Посредине круга плясал волхв, всё ускоряя и ускоряя движения, изгибался, прыгал на одной ноге. Дикие своеобразные звуки обрядовой песни разносились далеко вокруг, пугая зверье, выгоняя его из нор.

Кукша глядел на бесовские позорища и про себя молился: "Господи, испепели их, Господи, покарай тела и прости их души. Ибо они не ведают, что творят".