Приключения Кавалера и Клея - Майкл Чабон

И мужчина захлопнул дверь, А Йозеф с Корнблюмом многозначительно переглянулись.

— Это сорок вторая, — сказал Йозеф, забираясь в гремящий лифт.

— Мы должны это выяснить, — отозвался Корнблюм. — Интересно.

По пути назад к Майзеловой улице, проходя мимо мусорной урны, Корнблюм бросил туда пачку мятых бумажек, на которых они с Йозефом пофамильно записывали и нумеровали жильцов здания. Однако не успели они сделать и дюжины шагов, как Корнблюм вдруг остановился и вернулся назад к урне. Опытным жестом закатав рукав, он сунул руку в горловину ржавого цилиндра. На лице старого фокусника застыло стоически бесстрастное выражение, пока он шарил в неведомом мусоре, что наполнял урну. Вскоре он вытащил искомую пачку, теперь уже заляпанную какой-то зеленой дрянью. Стопка бумажек была по меньшей мере сантиметра два толщиной. Резким движением жилистых рук Корнблюм порвал ее ровно напополам. Затем собрал половинки и порвал их на четвертинки. Дальше четвертинки превратились в осьмушки. Выражение лица фокусника оставалось бесстрастным, но с каждым разрывом и складыванием пачка бумаги становилась все толще, все больше усилий требовалось, чтобы ее порвать, и Йозеф почуял в Корнблюме нарастающий гнев, пока он рвал обрывки списка всех евреев, с указанием имени, фамилии и возраста, что жили в доме номер 26 по Николасгассе. Наконец, приклеив к лицу ледяную улыбку снеговика, Корнблюм дождем обрушил клочки бумаги в мусорную урну, точно монетки в знаменитом иллюзионе «золотой дождь».

— Достойно презрения, — процедил он сквозь зубы, однако Йозеф ни тогда, ни потом так и не смог понять, что имел в виду Корнблюм — саму уловку, жильцов, сделавших ее правдоподобной, евреев, которые без всяких вопросов ей подчинились, или ясе самого себя за то, что он ее применил.

Далеко за полночь, после обеда из твердого сыра, консервированнной корюшки и красного стручкового перца, а также вечера, проведенного за триангуляцией дивергентных новостей от «Рундесфунка», «Радио Москвы» и Би-би-си, Корнблюм с Йозефом вернулись к дому номер 26 по Николасгассе. Экстравагантные передние двери, толстое листовое стекло которых имело форму поникших лилий, были заперты, но для Корнблюма это, разумеется, никакой сложности не представляло. Не прошло и минуты, а пни уже были внутри, направляясь вверх по лестнице на четвертый этаж. Их ботинки с резиновыми подошвами не производили решительно никакого шума на изношенном ковровом покрытии. Бра, снабженные механическими таймерами, давно отключились на ночь. Пока Корнблюм с Йозефом продвигались вверх по ступенькам, единодушная тишина сочилась от стен лестничного колодца и из коридоров, удушливая как запах. Йозеф ощупью находил себе дорогу, то и дело колеблясь, прислушиваясь к шуршанию брюк своего учителя, тогда как Корнблюм уверенно двигался в темноте. Он ни разу не остановился, пока не добрался до двери в квартиру номер 42. Там старый фокусник щелкнул зажигалкой и, придерживаясь за дверную ручку, опустился на корточки. Устроившись у двери, зажигалку он передал Йозефу. Та все сильнее жгла ему ладонь, но Йозеф продолжал ее держать, чтобы Корнблюм смог развязать тесемку своего футляра с отмычками. Раскатав маленький футлярчик, Корнблюм вопросительно взглянул на Йозефа. На лице у него выразилась учительская амальгама сомнения и ободрения. Затем Корнблюм щелкнул пальцем по отмычке. Йозеф кивнул и погасил зажигалку. Рука Корнблюма легко нашла руку Йозефа. Послышался хруст костей, когда юноша помог старому фокуснику подняться. Затем он передал зажигалку обратно и сам опустился на корточки, прикидывая, как ему лучше сделать свою работу.

Дверь имела пару замков — один был пристроен на щеколду, а другой размещен чуть выше — дверной засов, открываемый ключом. Йозеф выбрал отмычку с круглой скобочкой на конце и, повернув гаечный ключик, быстро справился с нижним замком, дешевой трехштырьковой ерундовиной. А вот засов доставил ему немало проблем. Йозеф почесывал и щекотал штырьки, выискивая их резонансные частоты — так, словно отмычка была антенной, присоединенной к дрожащему индуктору его руки. Но никакого сигнала не поступало, а его пальцы уже вконец онемели. Сперва Йозеф испытывал нетерпение, затем смущение, пыхтя и выдувая воздух сквозь крепко сжатые зубы. Когда он испустил шипящее ш-шайсс, Корнблюм положил тяжелую руку ему на плечо и снова щелкнул зажигалкой. Йозеф повесил голову, медленно встал и отдал Корнблюму отмычку. За мгновение до того, как пламя зажигалки опять погасло, он вдобавок ко всему был посрамлен полным отсутствие сочувствия на лице Корнблюма. Когда он будет замурован в гробу в контейнерном вагоне у платформы города Вильно, Йозефу придется куда лучше справиться со своей работой.

Через считанные секунды после того, как Йозеф передал Корнблюму отмычку, они уже стояли внутри 42-й квартиры. Корнблюм негромко затворил за ними дверь и зажег свет. Времени им хватило только на то, чтобы отметить чье-то невероятное решение украсить квартиру Голема изобилием стульев в стиле Людовика XV, тигровыми шкурами и канделябрами золоченой бронзы, а потом низкий и властный голос резко произнес:

— Руки вверх, господа!

Приказ им выдала женщина лет пятидесяти в зеленом сатиновом домашнем халате и соответственно зеленых туфлях без задников. Позади нее стояли две женщины помоложе, одетые в нарядные кимоно. Выражения их лиц были в равной мере тяжелые. Но только женщина в зеленом держала в руке пистолет. Вскоре из коридора за спиной у женщин появился пожилой мужчина в одних чулках и рубашке, полы которой свободно хлопали вокруг его тоненьких, шишковатых ножек. Его украшенный шрамом нос картошкой показался Йозефу странно знакомым.

— Макс, — сказал Корнблюм. Его лицо и голос выдали удивление впервые с тех пор, как Йозеф с ним познакомился. Тут и Йозеф узнал в полуголом старике того самого фокусника — официанта с каменными леденцами в носовом платке, который обслуживал их столик в их с Томасом единственный вечер в клубе «Гофзинсер». Как выяснилось позднее, прямой потомок создателя Голема рабби Иегуды Ливая бен Бецалеля, а также тот самый человек, который впервые привлек внимание членов тайного круга к персоне Бернарда Корнблюма, старый Макс Лёб теперь стоял перед ними, отчаянно щурясь и пытаясь понять, кто этот седобородый взломщик в фетровой шляпе с опущенными полями, обладающий вдобавок таким натренированнно-командным тоном.

— Корнблюм? — наконец догадался Макс, и выражение его лица тут же из озабоченного сделалось сочувственно-довольным. Он покачал головой и дал знак женщине в зеленом опустить пистолет. — Ручаюсь, Корнблюм, здесь ты его не найдешь, — сказал старик, а затем с кислой улыбкой добавил: — Вокруг этой квартиры я многие годы все прочесывал.

Назавтра, ранним утром, Йозеф с Корнблюмом встретились на кухне 42-й квартиры. Труди, самая молодая из трех проституток, подала им кофе в зубчатых херендовских чашках. Девушка пухлая, не отличавшаяся особой красотой, зато очень неглупая, Труди училась на медсестру. Прошлой ночью, избавив Йозефа от бремени невинности за срок меньший, чем ей потребовался, чтобы вскипятить кофейник, Труди натянула свое вишнево-розовое кимоно и вышла в гостиную штудировать учебник по флеботомии. Йозефу тогда осталось тепло ее выглаженного покрывала, сиреневый запах ее шеи и щеки, помедливший на прохладной подушке, надушенный мрак ее спальни да стыд собственного довольства.

Когда Корнблюм тем утром вошел на кухню, они с Йозефом старательно избегали друг на друга смотреть, а разговор их был односложным. Когда Труди все еще была на кухне, они едва ли хоть раз вздохнули. Не то чтобы Корнблюм сожалел о том, что совратил своего юного ученика. Сам он уже многие десятилетия частенько навещал проституток и придерживался либеральных взглядов на удобство и здравый смысл платных сексуальных услуг. Их спальные места оказались более удобными и куда более ароматными, нежели те, которые они нашли бы в темной квартирке Корнблюма с ее единственной койкой и гремящим водопроводом. Тем не менее старый фокусник пребывал в некотором смущении, а по виноватому изгибу плеч Йозефа и его уклончивому взгляду заключил, что молодой человек испытывает то же самое.

Кухня квартиры благоухала хорошим кофе и eau de lilas. Скудное октябрьское солнце, проходя сквозь занавеску на окне, плело игольное кружево на чистой сосновой столешнице. Труди была чудесной девушкой, а древние, измученные суставы потрепанного корнблюмовского костяка, судя по всему, восстановили свою эластичность в жарких объятиях его партнерши, мадам Вилли — той самой пистолетчицы.

— Доброе утро, — пробормотал Корнблюм.

Йозеф густо покраснел. Он открыл было рот для ответа, но тут его прихватил внезапный приступ кашля, и ответ беспомощно рассеялся в воздухе. Итак, они растратили целую ночь на услады в то самое время, когда столько всего, казалось, зависело от расторопности и готовности к самопожертвованию.