Газета День Литературы # 109 (2005 9) - Газета День Литературы

И это действительно так.

“РОЖДЕННЫЙ В ФЕВРАЛЕ, ПОД ВОДОЛЕЕМ...” (неопубликованная беседа с Юрием Кузнецовым)

Юрий КУЗНЕЦОВ. Русские писатели редко давали интервью — не любили этого. Интервью сковывает вопросами.

Владимир ЛЕВЧЕНКО. И все же, может, попробуем. Расскажите, пожалуйста, о своих корнях, детстве и юности, родной Кубани.

Ю.К. Отец мой был начальником заставы на бессарабской границе еще до того, как Красная Армия вошла в Западную Бессарабию. Потом его внезапно, ничего не объясняя, сняли с должности, лишили звания и прав и бросили на произвол судьбы. Для сослуживцев это был гром среди ясного неба. Его любили и уважали. Но попробуй тогда заступись за невинно пострадавшего. Атмосфера того времени сейчас немного прояснилась. Примерно за два года перед войной он попытался узнать причину такой немилости. Наконец ему удалось встретиться с "тройкой", которая рассмотрела его "дело". Ему показали донос, исходящий из его родного села Александровское на Ставропольщине. В нем все было чудовищной ложью. Он, де, сын кулака и т.п. Это никак не соответствовало действительности. Мой дед умер, когда отцу было всего четыре года, в 1908 году. Отец был младшим среди трех братьев, вот и гнул на старших спину. После гражданской войны братья поумирали. Жизнь пошла по советскому образцу. Отец вступил в комсомол, потом — в военное училище. Ничего ни кулацкого, ни левацкого не могло быть даже в мыслях. Он поехал в село Александровское, нашел доносчика и заставил изложить правду на бумаге. За все это время наша семья часто переезжала. В конце концов, оказались в кубанской станице Ленинградской, бывшей Уманской. Там скитались по углам. Одним словом, тяжело жили. Меня еще не было, мать была беременной. От страха перед неизвестностью она решила прервать беременность. Но было уже, слава Богу, поздно... И я родился 11 февраля 1941 года, да об этом я уже говорил...

В.Л. А что было дальше?

Ю.К. Отцу после опровержения вернули все права, знание и предложили служить на любой западной заставе. Но гордый отец отказался. С первого же дня войны он рвался на фронт. Ан нет, его сделали военным инструктором. Потом его отправили в Ташкент, где он экстерном окончил Академию имени Фрунзе. После этого в конце 1942 года он уже воевал на Моздокском направлении. Потом освобождал Минеральные Воды, родное село Александровское, был на Голубой линии, был переброшен на север Таврии. Первым форсировал Сиваш в ноябре 1943 года, держал плацдарм до весны 1944 года. Погиб при освобождении Севастополя 8 мая 1944 года в должности начальника разведки корпуса... В 1943 году наша семья — мать и трое детей — переехали в Тихорецк, вот почему у меня мягкий говор. Вот почему в южноэтнической среде я свой, и плаваю в ней, как рыба в воде.

В.Л. Юрий Поликарпович, а откуда родом ваши родители?

Ю.К. По материнской линии, я из Рязани, из-под Касимова, где мой прадед лежит. По отцовской линии — даже не знаю откуда гадательно, Тамбов, Воронеж. У моего деда по отцовской линии была красавица жена, такая чернявая. (Я ведь в мать, а сестра — в отца.) Есть даже подозрение, что она из казачек, но это только подозрение. Она не могла быть черкешенкой, думаю, была из терских. Но и это — литературные домыслы.

В.Л. Эге, Юрий Поликарпович, значит, у вас есть что-то казачье? Что вы думаете о возрождении казачества, всевозможных казачьих съездах и прочих казачьих делах?

Ю.К. Это политический вопрос. Но не дай Бог, чтоб казачьего коня оседлал черт знает кто, вроде денационализированного демократа или ряженого патриота... Главное — дух возрождения, исторически точнее — воскресения. На Руси многое погибло, а потом воскресло, разумеется, в новом качестве. Ныне жизнь другая, и казачьи дела, хочу верить, воскреснут в ином виде и качестве. Но товарищество, круговая порука, взаимовыручка, что всегда были у казаков, и впредь должны оставаться основой, тем более сейчас, при большом географическом пространстве (от Кубани до Амура), важно чувство локтя.

В.Л. Но вернемся к вашей биографии. Что же было дальше?

Ю.К. В Тихорецке я прожил до 1960 года. Потом поступил в тогдашний педагогический институт на историко-филологический факультет. Один курс закончил и, к ужасу матери, бросил его. На поворотах жизни я всегда вел себя решительно. Что-то мне подсказывало поступать вопреки обстоятельствам. Наитие, что ли... Внешне моя жизнь напоминает зигзаги, но внутреннее движение, развитие души всегда шло напрямик... А в армию попал как в неизвестность. Попал в Читу в ВВС, связь. Тогда в наземных войсках служили три года. Год прослужил в Чите, потом — Куба, как раз Карибский кризис. А что кризис! В детстве, имея большое воображение, которое сохранил до сих пор, я всегда мечтал о далеком. И вот тебе далекое — тропики. Внешне географический зигзаг, душа — напрямик.

В.Л. А как со стихами?

Ю.К. Первое мое стихотворение было опубликовано в 1957 году в тихорецкой районной газете. Потом печатался в краевой периодике. После армии месяцев девять работал в редакции краевой молодежной газеты литературным сотрудником в отделе культуры. Помню такой случай. В редакцию заходит очень симпатичный вежливый парень и, как показалось, робко подает мне статью. Статья подписана — Юрий Селезнев. Так впервые мы встретились. Но статья не пошла. Она была какая-то расплывчатая, много терминологии, мало смысла. Больше Селезнева я не видел. Вскоре меня попросили покинуть редакцию, а попросту говоря, выгнали. Я не мог приспособиться к газетной лжи. Моей душе был поставлен барьер, слава Богу, я его преодолел. Потом поступил в Литературный институт. Окончил его в 1970 году и пошел на службу в издательство "Современник". Весной 1974 года вышла первая московская книжка, наделавшая страшного шума. В мае того же года познакомился с В.В. Кожиновым и стал часто бывать у него, там я вновь встретил Селезнева. И с тех пор я довольно часто встречался с ним. У нас были добрые отношения. Ему я посвятил два стихотворения. В стихотворении "Между двух поездов" я, к несчастью, угадал его гибель за девять лет вперед. Он попал между двух поездов. Между официальным поездом, а он тянулся к официальным людям, что меня часто удивляло, и партийно-патриотическим поездом, а патриоты его предали. Разумеется, никакой социальной "поверхности" в стихотворении нет.

В.Л. Как-то в передаче из Останкино Вадим Валериановнч Кожинов назвал, кроме вас, еще двух истинных поэтов нашего времени — Тряпкина и Казанцева.

Ю.К. Велик поэт или нет — решает Бог и определяет история. Я тоже ценю Тряпкина и Казанцева. И тот, и другой создали своеобразные миры.

В.Л. Расскажите, как вы учились в Литературном институте, и вообще, два слова про общежитейскую среду, о которой ходит много легенд.

Ю.К. Да, я сам легенда. Из-за девчонки сиганул с шестого этажа, притом вниз головой. Впрочем, я больше сидел в комнате, читал и писал. Пестрая у нас на курсе была среда. Все разные, как по уму, так и по литературным способностям. Первые два года запоем читали друг другу стихи собственного сочинения. Потом перестали читать. Надоело. Но споры о литературе продолжали до победного конца — до диплома. В общем, узнали друг друга за разговорами и гулянками. Загуливал я редко. Больше сидел за книгами, ходил в Ленинку, да и лекции посещал почти аккуратно и охотно. Институт давал иллюзию полной свободы. Даже комсомольские собрания проходили с хохотом. Никто не признавал всерьез комсомольских установок. Диссидентов среди нас не было, кроме одного: он читал Библию, за что и был переведен с очного отделения на заочное.

В.Л. "Мифы мертвы, они пережиток" — считают однодневки-исследователи, имеющие дело с мертвым словом. Поэт так не думает. Разве не миф толстовский дуб из "Войны и мира"? — написали вы в автобиографическом эссе.

Ю.К. Понял, куда вы клоните. С детства я был записан в двух библиотеках: школьной и городской. Очень любил сказки: русские и всех народов. И до сих пор люблю. А так называемую советскую детскую литературу всегда презирал и не читал. И слава Богу. Детская литература оглупляет художественной примитивностью и ходячей моралью, которая ходит на костылях... Что касается мифов и символов, то их глубина открылась мне внезапно. Видимо, я шел к ним давно и напрямик. Мои юношеские стихи метафоричны. Но метафора очень скоро перестала меня удовлетворять. Это произошло, когда мне было 25-26 лет. Для поэта это начало зрелости. В то время я изучал и конспектировал труды Афанасьева и... вспоминал свои детские впечатления и ощущения. В последние годы во внешности моего стиха, в моей поэтической символике проступили резкие социальные углы: Кремлевская стена, Ленин, Сталин... Раньше социальность скрывалась в глубине символа, как подводный риф, на который сразу наткнулся главный цензор, читая верстку моей первой московской книги. Произошло легкое кораблекрушение цензорской бдительности, и книга прошла.