Традиции & Авангард. №2 (13) 2022 г. - Литературно-художественный журнал

не сразу сообразив, что на самом деле он указывал на окна дома, под которым мы вдруг встали.

– Здесь я раньше жил со своей женой.

11

Мы стояли, задрав головы, и долго смотрели на четыре горящих окна. И вот в этот самый момент, пока мы стояли на Малой Морской, а часы на башне здания Думы отбивали переливом очередной прожитый час жизни, я вдруг жутко позавидовал Алистеру. У него есть эта возможность, это счастье, эта надежда стоять вот так и смотреть на окна своей любимой, на горящий огонек, на маяк-фонарь, разложенный на четыре плоскости стекол. А передо мной лишь беспросветная стена пустоты и черноты.

– Там, – пояснял он, – детская. А там кухня. Жена наверняка сейчас что-нибудь стряпает для детей. Потом они перенесут все в гостиную на подносах. Накроют скатертью стол. Сядут все вчетвером. Потом посмотрят телевизор, а перед сном почитают книжки. Так всегда было по субботам. Хорошо, тепло, красота.

– Почему вчетвером?

– Она, Маша с Мишей и ее новый муж. Мужа зовут Александр. Все дело, видимо, в этом. Я всегда хотел, чтобы меня звали Александр, как Македонского. Завоеватель, сын египетских богов и все такое. И жить я хотел бы где-нибудь в Александрии – столице династии Птолемеев. И тогда у нас с Тамарой все сложилось бы по-другому. Возможно, мы до сих пор жили бы под одной крышей.

– Так ты поэтому называешь себя Алистером? Чтобы быть ближе к Александру?

– Типа того, – ухмыльнулся Алистер и снова уставился на горящие окна.

И тогда я понял, какой силой обладал этот братишка. Он обладал силой любить, даже если его откровенно предали. Силой прощать, силой настоящего мужчины.

12

В принципе, эту историю можно было бы закончить на этом моменте. Потому что все остальное было бессмысленно. И потому что на меня накатила огромная депрессия. Но мы скорее по инерции наматывали уже третий круг по городу, любуясь одними и теми же зданиями и людьми, сделанными будто по лекалу…

– Тебе хорошо, – заметил я Алистеру, – ты – платонист, поэтому веришь в некий идеал, в идею. А с верой легче жить.

– Я, скорее, как человек науки, аристотелевец. Но сути это не меняет. Любой предмет, вещь состоит из идеи и материи. Материя – это то, что отличает нас друг от друга и отодвигает от идеи. Но к идее мы стремимся вернуться.

– К идее самих себя?

– В том числе. Жизнь всех вещей мира, жизнь всего сущего направлена от материи к Эйдосу. Его сущности или идее. Поэтому-то и мы так мечемся, бегаем, как собака, кругами, растем, как дерево, устремив ветки к небу и все ради движения к самому себе или своей сущности.

– А как же стремление к женщине? – вспомнил я про Мелиссу и про то, как я нарезал круги по Питеру в поисках ее образа. Да и Алистер привел меня к дому жены.

– Женщина, и вообще любой другой человек, наше зеркало. Зеркало заднего вида на машине, в которое мы глядимся иногда по дороге к цели, – подтвердил он мои догадки, и я подумал, что, с другой стороны, все только начинается. И мы еще можем сделать и четвертый круг, и пятый.

– Где ты живешь? – Мне очень не хотелось расставаться с Алистером. – Давай я тебя провожу.

– Сейчас я живу на кладбище, – подмигнул он, – присмотрел там себе одно теплое местечко среди классиков. И переезжать, если что, не придется!

– На каком кладбище? На Ваське? – подумал я про свои любимые лютеранские усыпальницы.

– Нет, на Волковском. Так что, если хочешь как-нибудь отдохнуть от суеты, заходи в гости. Я тебе устрою такую экскурсию, что уходить не захочешь.

– А я здесь недалеко, в центре обитаю. Давай заглянем ко мне на кофе. Можешь даже пожить у меня, если вдруг вздумается.

– Нет, спасибо! – отмахнулся он. – Не хочу привыкать к комфорту. Я уже привык к кладбищу, где мне предстоит провести большую часть своего существования, а главное в нашем деле – привычка.

И Алистер пошел к себе качающейся, будто трассирующей, походкой. В сумерках его темная фигура среди горящих фонарей на встречных пучках соцветий фонарей, казалось, разрывала пространство.

– Еще увидимся, – махнул он на прощанье, меняя, казалось, этим жестом реальность и сокрушая невидимых врагов. Так я был потрясен нашим общением.

– Само собой, – кивнул я, чувствуя, что все еще только начинается… Что Алистер еще не раз придет ко мне в гости и научит меня своей «китайской азбуке» и «арабской абракадабре».

Глава 5. Балерун кордебалета

1

В следующий раз – по-другому и быть не могло – мы встретились совершенно случайно. Толкаемые, движимые навстречу весенними потоками, под козырьком туч, у частокола дождя. Я пристроился в одной подворотне, чтобы, как бы это помягче сказать, сбить пыль с фундамента очередного шедевра архитектуры, и тут какая-то сила, сияние небес, когда все вокруг на секунду проясняется, и металлические крыши, и плафоновые фонари озаряются солнцем, заставила меня поднять голову, и я увидел проезжающий мимо сверкающий параллелепипед троллейбуса, слиток червонного золота, будто он и не троллейбус вовсе, а фараонова ладья или колесница с золотыми поводьями. И там, за стеклами ладьи Осириса, девушка, которая, приплюснув лоб к стеклу, с жалостью смотрела на меня.

Я сразу узнал это лицо с высокими скулами и эти глаза – лицо из сна. Хотя, возможно, она смотрела и мимо меня – на камни. Не на разрушающегося человека, а на разрушающийся город. Неважно, главное, что этот взгляд, от которого таяли айсберги и высыхало мокрое солнце, я не мог перепутать ни с каким другим.

Наспех застегнув ширинку, я побежал. Мы двигались какое-то время параллельно с крутящим колеса параллелепипедом, и периодически то я смотрел на девушку, то она на меня. Троллейбус придерживали и заторы, и светофоры своими красными флажками. Меня придерживал стыд от того, что девушка видела, как я отливаю прямо на мостовую, а может, по моим конвульсивным движениям, по довольному лицу она бог знает что вообразила в своем чистом сознании. Может быть, даже решила, что я дрочу в этой подворотне? Что я вуайерист, который подглядывает за тем, как сношаются собаки, и получает от этого удовольствие?

Черт знает что она могла подумать. Во мне боролись стыд и страх вновь упустить ее. Настоящая внутренняя драма. Троллейбус ускорился, и мне нужно было успеть заскочить внутрь на следующей остановке.

Наверное, со стороны это выглядело комично. Еще минуту назад мочившийся человек бежит за троллейбусом, перепрыгивая ручьи и лужи, как клоун