Придирки оксфордского прохожего - Льюис Кэрролл

Ловчий. Но почему же арок непременно должно быть две? Одна, как мне кажется, выглядела бы более благопристойно и более естественно.

Тьютор. Сэр, теперь, когда мы добились одобрения публики, зачем останавливаться на одной? Ну примите хотя бы такое объяснение: по отдельности каждая из них слишком высока, чтобы служить дверями, слишком узка для ворот, слишком освещена снаружи, чересчур темна внутри, слишком незамысловата, чтобы служить украшением, и вместе с тем слишком бессмысленна, чтобы оказаться полезной. А если даже этого недостаточно, тогда вы учтите, что будь здесь всего одна арка, потребовалось бы спилить опорный столб, из тех что украшают наш Квадрат куда ни кинь взор — а ведь это было бы неслыханным и ужасным варварством.

Ловчий. Я учёл, что три из этих опорных столбов уже спилены при возведении портала; так же следует поступить и с остальными.

Тьютор. Тогда я предлагаю иное основание, сэр, и утверждаю (ведь Логику я изучал не зря), что спиливать этот опорный столб было бы противоестественно и антинаучно. Будь здесь единственная арка, через которую народ мог бы проходить, не толпясь, это совершенно противоречило бы Природе, которая никогда не создает рта без того, чтобы поместить в него еще и язык в качестве препятствия посередке.

Ловчий. Не хотите ли вы мне сказать, сэр, что кирпичная стенка между арочными проемами была оставлена здесь с целью служить помехой тем, кто пожелает войти?

Тьютор. Именно с этой целью, поверьте; ибо, во-первых, нам теперь легче руководить входящими толпами («Divide et impera» [154], — говорят нам древние), и, во-вторых, в таких вопросах мудрец всегда следует за Природой. Так, посреди входных дверей мы обычно помещаем вешалку для зонтиков, в центре калитки — мильный камень, а какое же место наиболее подходит для караульной будки, как не середина узкого моста? Да, а на главной улице, запруженной толпой, там, где живой прилив наиболее плотен, там, в самом центре, настоящий архитектор обязательно поставит обелиск! Вы, несомненно, замечали?

Ловчий (весьма озадаченно). Я-то, возможно, и замечал, достойный сэр, однако мне думается...

Тьютор. На сим я должен с вами проститься, ведь уже началось музыкальное представление, на котором я так хотел побывать.

Ловчий. Поверьте мне, сэр, ваши рассуждения были для меня крайне интересны.

Тьютор. Боюсь, они несколько утомили вашего приятеля, который, кажется, глубоко уснул.

Ловчий. И верно: он уже давно и громко храпит.

Тьютор. Ну так не будем ему мешать. У него, я полагаю, не слишком развито воображение, и он не в состоянии ухватить Великое и Высокое. Прощайте же — я иду слушать музыку.

Тьютор уходит.

Ловчий. Желаю приятно провести время, добрый сэр. Пробудись, мой учитель! День проходит, а мы не поймали ни одной рыбы.

Удильщик. Не думай о рыбе, дорогой ученик, но слушай. Я только что видел во сне такое, чего и словами не выразить. Присядь-ка, и языком, поневоле и по недостатку времени скудным, я поведаю тебе

Видение трёх «Т».

Привиделось мне, что в некий давно минувший час стоял я близ вод, отливающих ртутью, и смотрел отражаемое их безмятежным зеркалом величественное и прекрасное здание Большого Квадрата; рядом же со мною находился некто, дородный осанкой и угодливый лицом, в алом балахоне и широкополой шляпе, чьи шнурки, колыхающиеся в недвижном воздухе, в одно и то же время бросали вызов законам тяготения и выдавали в хозяине шляпы его высокопреосвященство кардинала. Это был сам Уолси [155]! Я раскрыл было рот, чтобы заговорить с ним, но он простер свою руку и указал на безоблачное небо, откуда тут же раздались глухие удары грома. Я внимал им в сильном волнении.

В вышине над нами сгущался мрак, и сквозь темень с ревом опускался на нас гигантский Ящик! С ужасающим треском навалился он на древний Колледж, застонавший под его тяжестью, и в это время раздался насмешливый возглас: «Ха! ха!». Я взглянул на Уолси — его не было. Внизу, в тех стеклянных глубинах, лежало дюжее тело, величественно обернутое алой мантией, а широкополая шляпа, подобно ботику, качалась на поверхности озера, в то время как шнурки со своими плетеными кисточками продолжали противиться силе тяжести и развевались по воздуху, будто указуя тысячей пальцев на отвратную Звонницу. А вокруг, со всех четырёх сторон, духи гоготали диким, скрипучим, резким гоготом!

И вот видение ужаснее прежних! Черная брешь разъяла сотрясенную балюстраду! Духи носились взад-вперед, отвращая свои лица и предостерегающе поднося к дрожащим губам палец.

Затем дикий выкрик пронизал воздух, и тут в реве подземных сил перед моими глазами разверзлись два зияния тьмы, а обступающие меня стены древнего Колледжа головокружительно закачались!

А мимо на цыпочках крались духи, обутые в ботинки из лакированной кожи. Они боялись даже вздохнуть и таращили полные ужаса глаза. Духи с худыми зонтиками и никчемными галошами, они вертелись вокруг! Духи с саквояжами и по-дорожному одетые, они спешили мимо, выкрикивая: «Прочь! Прочь! К быстротечному Рейну! К стремительному Гвалдаквивиру! В Бат! В Иерихон! Куда-нибудь!»

Стой же рядом и виждь! С этого трижды благословенного места охвати единым взглядом и выжги на скрижалях своей памяти Видение Трёх «Т»! Слева от тебя насупилась бездонная черень сумрачного Туннеля. Справа разевает зев зловещая Траншея. А там, в вышине, далече от подлых устремлений Земли и мелочной критики Искусства парит жуткий, четырехугольный, Табачный ящик звонницы! Ученик, Видение таково!

Ловчий. Очень рад этому, ибо воистину жестоко проголодался. Что скажешь, учитель? Не наловить ли нам рыбы, да не заморить ли червячка? И взгляни-ка, вот тут есть какая-то песнь — я набрёл на нее, просматривая нашу книгу баллад, — которая, думается мне, удачно подходит и к новейшим временам и к древним видам.

Удильщик. Ну что ж, присядем. Заверяю тебя, что у нас будет добрый, достойный, здоровый, аппетитный ужин с куском солонины и парой редисин, которые я заранее положил в свой рыбный судок. А ты, покуда мы будем есть, исполнишь эту песнь.

Ловчий. Ну что ж, я спою; и полагаю, что она доставит тебе удовольствие, подобно тому как и твои замечательные рассуждения не окажутся мне бесполезными.

Ловчий исполняет песнь.

ВАКХИЧЕСКАЯ ОДА [156]

За новичка восемнадцати лет!    За разменявшего двадцать!Те, у которых усов еще нет,     И те, что усами гордятся!          Станьте-ка в ряд!          Бьюсь об заклад,Что вас не осудит взыскательный взгляд!

Выпьем за цензора — зоркость очей!     (Точно так силлогизм — это сила!)Выпьем за то, чтоб был щедр казначей!     И чтоб лекция впредь не томила!          Тьютор и дон —         Вам этот звон!Живите в легендах грядущих времен!

Пьем за Капитул, в ком музыки зуд!     Хоть, к сожаленью, звучаньеСхоже со словом немецким «kaputt»,     К счастью — не то окончанье!          Любовь — это кнут,         Смиряющий бунт:Коль выложил пенни — выкладывай фунт!

Пьем за Совет, чей научный размах     Бурю напомнит по силе!Ими Крайст Чёрч приукрашена — страх!     Жаль, что в неведомом стиле!         Три «Т» — его знак:       Так примем за фактТалант, Тонкий вкус и, конечно же, Такт!

Удильщик. Благодарю тебя, достойный ученик, за это небольшое развлечение и за песнь, что так удачно была приноровлена стихотворцем и так хорошо продекламирована тобой.

Ловчий. Ух ты! Гляди, учитель! Там же рыба!

Удильщик. Так не тяни!

Немедленно тянут [157].

ЧИСТЫЙ ЧЕК

Басня

«Ну, может быть, — сказал Сэм, — вы скупали дома, что, выражаясь деликатно, значит свихнуться, или вздумали их строить, что, выражаясь по-медицинскому, значит потерять надежду на выздоровление» [158].

«Пятичасовый чай» — выражение, которое наши «грубые предки» [159], даже те, кто принадлежит к последнему поколению, вряд ли бы поняли, настолько всецело оно принадлежит дням сегодняшним; зато уж ныне (вот сколь стремительно Прозябение Умов!) оно возведено в ранг отечественного обычая и по всеохватности возрастов и сословий, как и по способности лечить «все хвори, которым плоть обречена» [160], соперничает со знаменитой Великой Хартией Вольностей.