Запекшаяся кровь. Этап третий. Остаться в живых - Михаил Март

Муратову в очередной раз повезло. Шансов на спасение не оставалось, но свершилось чудо.

Муратов взобрался на дрезину и качнул рычаг. Тележка покатилась по рельсам. Самоходка была рассчитана на двоих, но напарника взять негде, пришлось работать за двоих.

Поначалу он не чувствовал усталости, но вскоре мышцы налились свинцом, в глазах поплыли красные круги. Тогда Вася запел. Он был полон энтузиазма и надежды. Пронесет!

3

Поезд опять остановился. Профессор взглянул в окно. Ночь. Ничего не видно, кроме травы, освещенной огнями вагона.

Дверь купе отворилась, и вошел молодой моряк с пустыми стаканами.

— Нам не повезло, Иннокентий Ильич. Проводник сетует на отсутствие воды, и мы остались без чая.

— Форменное безобразие! — возмутился покрытый сединами профессор. — Как можно отправлять поезд, не обеспечив его водой!

— Вы же помните, в какой спешке отправляли составы. И кто мог предполагать, что мы будем сутки добираться до следующей станции. Хуже того, сутки уже прошли, а мы все еще не доехали до Транссиба. Всего-то сто восемьдесят километров.

— Надо поговорить с начальником поезда. Тут много рек и чистых источников воды. Раз уж мы ползем, как черепаха, можно остановиться у реки и набрать воды.

Моряк встал у окна и закурил: профессор не возражал, чтобы молодой человек курил, но просил дымить в форточку.

— Хотите водочки, Иннокентий Ильич? Какая-никакая, а жидкость. Или вы не пьете?

— За время войны не меньше цистерны спирта опустошил. По три десятка операций за сутки, нужен допинг. Каши и хлеба не хватало, пили горькую.

— Что такое допинг? — спросил Яков.

— То, что поддерживает в организме силы и помогает бороться с усталостью.

— Вот, вот. У меня в запасе две бутылки водки. Везу от Владивостока, теперь уже обратно. Прокиснет.

— Не откажусь. Настроение паршивое.

Капитан третьего ранга обрадовался и стал открывать чемодан.

— Как вы теперь до Москвы доберетесь, Иннокентий Ильич?

— Доберусь, Яша. Обращусь к военным, они меня самолетом отправят, а военного коменданта Камска накажут за мою задержку. Обязан был содействовать моему возвращению. Но здесь, как видно, законы ни для кого не писаны. Я же возглавляю в Москве военный госпиталь, у меня лечится весь генералитет. Два крупных военачальника нуждаются в операции, а я три месяца с лопатой в руках проработал вместо скальпеля. Завалы разгребал. Будет им теперь на орехи. Даже возраст мой их не смутил.

Яков разлил водку по стаканам. Профессор выпил, будто ему дали воду, а морячок громко крякнул от удовольствия.

— Так у вас же должно быть воинское звание, коли вы руководите госпиталем.

— Правильно. Генерал-лейтенант медицинской службы. Но мундир я не ношу. На симпозиум взял его и даже надевал.

— Надели бы в поезде, и вас на работы бы не отправили.

— Они же документы видели, негодяи. Я не против работы, дело-то нужное. Но должна быть рациональность.

— Документ — бумажка, а погоны людей пугают, тем более генеральские.

Дверь купе открылась, и появился проводник.

— Прощеньице просим. Викентий Ильич…

— Иннокентий, а не Викентий.

— Прощеньице просим. Вы же доктор. В пятом купе женщина заболела. Совсем плохо бедняжке. Может, глянете.

— О чем говорить, конечно, гляну.

Профессор последовал за проводником.

Немолодая женщина лежала укутавшись одеялом, ее сильно трясло, лицо покрывали капельки пота. Рядом сидела взволнованная девушка.

— Здравствуйте. Я доктор Прянишников. Какие жалобы?

— Вот, доктор, простудилась. Наверное, в окно надуло, — начала докладывать девушка скороговоркой. — Хотя надуть должно было мне, я сидела по ходу поезда.

Профессор пощупал лоб, пульс.

— Температуры нет. Что у вас болит, уважаемая?

— Горло. И дышать тяжело.

— Какие есть лекарства в поезде? — спросил он у проводника.

— В аптечке стандартный набор. Иод, бинты, аспирин, стрептоцид, анальгин, марганцовка. Больше ничего.

— Не густо.

Доктор приоткрыл одеяло и вздрогнул. На шее и груди женщины были видны язвы, некоторые кровоточили, кожа сильно шелушилась.

— У вас тело не чешется? Зуда не чувствуете?

— Нет.

— Не болит?

— Нет. Я задыхаюсь.

Профессор подошел к окну и открыл его.

— Здесь должен быть свежий воздух. Это не простуда. Возможно отравление или фурункулез. Сколько ехать до станции?

— Километров шестьдесят, — сказал проводник. — Но когда мы до нее доедем, не знаю, уже больше часа стоим. Можем еще пять часов простоять.

— Большая станция?

— Нет. Вряд ли найдем там медикаменты. Воду они нам дадут.

— Где же мы сможем найти лекарства?

— Только в Белом Яре. Это ближайшая крупная станция. А дальше Томск.

— В поезде есть связь?

— У начальника поезда рация.

— Значит, идем к начальнику поезда. Дайте больной воды, сколько есть. А девушке — бинт.

Профессор повернулся к растерянной молодой особе.

— Из бинта сделаете маску в четыре слоя. Сумеете? Болезнь может быть заразной. Вам нельзя болеть, вы должны помогать матери. И не закрывайте окно.

Проводник принес бутылку нарзана из заначки и бинт.

— Мама поправится, доктор?

— Конечно. Но надо отправить ее в больницу. Если это фурункулез, то нужно делать переливание крови. Сейчас я ничего сделать не могу. Аспирином мы ее не вылечим.

Девушка заплакала. Успокаивать родственников профессор не умел, он привык иметь дело с солдатами и немного огрубел на работе.

Прошли по вагонам от восьмого до первого. В каждом профессор разговаривал с проводниками и всем говорил одно и то же:

— Найдите любой повод и пройдитесь по купе. Обратите внимание на больных. Кто-то с насморком, потливый, покраснение глаз, озноб. Составьте списки, на обратном пути я у вас их заберу, а лучше принесите к начальнику поезда. Соберите все. бинты, что есть. Нам нужны маски для здоровых людей.

Начальник поезда спал. Пришлось его разбудить. Это был скуластый, здоровый мужик лет пятидесяти в военном мундире без погон с орденскими планками и без руки.

— Вот так встреча! — воскликнул безрукий. — Не помните меня, доктор? Это вы мне руку оттяпали в 43-м. По живому пилили, без наркоза. Стакан спирта — и поехали. Мне тогда кисть раздробило шрапнелью. Я Лука Лыков.

— Имени не помню, через меня таких тысячи прошло, Лука. Кисть твою помню. Затянули с доставкой, гангрена вверх поползла.

— Так я же под перекрестным огнем сутки в грязи провалялся, пока меня вытащили с поля. Девчонка-санитарка Варюха на своем горбу волокла. Геройская девка!

— Варю Горскую вызвали в особый отдел, и никто ее больше не видел с тех пор. Врачом она была, а не санитаркой. Но собирать раненых с полей я запретить ей не мог.