Клетка из слов - Катриона Уорд

– Пойдем со мной, Уайлдер.

Я рычу и натягиваю одеяло на голову. От простыней и от меня исходит один и тот же несвежий запах, как будто мы с ними слиплись воедино.

Темную пелену насильно срывают с моих глаз, и я оказываюсь под ослепляющим светом. Закрываю глаза руками.

А потом чувствую на запястье железную мамину хватку.

– Пошли, мартышка, – говорит она. – Я купила тебе новые плавки.

Ветер и дневной свет такие резкие, что с меня как будто кожу лезвиями сдирают. Я следую за стройным силуэтом матери к воде. Полотенце в ее руках треплет ветер.

На берегу я ежусь от бриза. Мои новые плавки немного великоваты, но при этом они ярко-голубого цвета и с маленькими якорями, как будто детские.

Мать выныривает, делает пару гребков и поворачивается.

– Вода хорошая, Уайлдер. Залезай!

– Не хочу.

– Пожалуйста, делай, как я говорю. – Я слышу незнакомую сталь в ее голосе. – Ты когда последний раз душ принимал, мартышка?

Вода обволакивает меня. И это приятно: почему-то хорошо снова почувствовать себя маленькой фигуркой посреди великого сияния. Это как напоминание от огромного мира, что я по сравнению с ним совсем крохотный.

Мама резко уходит под воду и выныривает запыхавшаяся, с красным лицом. Волосы висят мокрыми космами, лицо совсем без косметики. Я редко вижу ее такой. Обычно она очень ухоженная – волосок к волоску. Мы качаемся на воде.

– Твои друзья тебя спрашивали, – говорит мама.

– Они мне не друзья.

– Что случилось, Уайлдер?

– Они разыграли меня. Подшутили. Очень жестоко. – Какое-то смутное остаточное ощущение товарищества не позволяет рассказать ей, как все было на самом деле: про то, как моя голова оказалась под водой, как я задыхался. Я понимаю, что они и правда не желали мне зла. Я это знаю. Но они подшутили надо мной, и от этого так больно, что хочется умереть.

– Тяжело быть шестнадцатилетним, – замечает мама. – Ты еще не понимаешь, что важно, а что нет. Я помню.

– Для меня это важно! – отрезаю я и плыву к берегу. Я сделал то, что она попросила, верно?

– Подожди секундочку, – она вздыхает. – Отец не хочет, чтобы я тебе это рассказывала. Но мне кажется, надо. Какое-то время у меня были… проблемы, когда я ложилась спать. Все началось примерно в твоем возрасте. Мне как будто ложился на грудь ужасно тяжелый груз, и я не могла встать с кровати.

– И долго это продолжалось?

Я заинтригован. Мама редко говорит о себе.

– Шесть лет, то прекращалось, то снова начиналось. Я словно смотрела на мир откуда-то издалека, через темное стекло. Нас было пятеро детей – и всех надо было поднимать. Мои родители не знали, что со мной делать. То поколение привыкло все держать в себе. О депрессии никто не слышал.

От ее слов меня накрывает темнотой и холодом. Тень закрывает солнце.

– Врач прописал мне таблетки, – продолжает она. – И они действительно помогли. Или я просто привыкла. Точно не знаю. Я вылезла из кровати, нашла работу в школе и, конечно же, познакомилась с твоим отцом. Но я очень скучаю по таким вот каникулам. – Ее руки находят под водой мои. – Я не хочу, чтобы ты что-нибудь упустил, Уайлдер. Хоть что-нибудь. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Мне кажется, если б я стала бороться с самого начала, я бы вообще такого не допустила, мне удалось бы от этого отгородиться. А ты – можешь попробовать? Можешь попробовать быть счастливым ради меня?

– Да, – с уверенностью отвечаю я. Я никогда раньше не видел, как мама плачет, и это ужасно. Ее лицо покраснело и залоснилось.

Она обнимает меня, и я прижимаюсь к ней. Под водой меня касается ее холодное скользкое тело. Как труп, – успеваю подумать я, прежде чем отогнать эту мысль.

– Я не знаю, придут ли Харпер и Нат снова. Может быть, и нет.

– Придут, – говорит она и треплет холодной рукой мои волосы. – Дети оптимисты.

Нат с Харпер пришли, как мама и сказала. Когда я открываю перед ними дверь, они выглядят испуганными и неподготовившимися. Мы все неловко упираемся глазами в землю. Мы слишком глубоко друг в друга заглянули, теперь будет сложно вернуться к прежнему, поверхностному общению.

– Пойдем на пляж, – предлагаю я.

У моря лучше: если застесняешься, всегда можно что-нибудь пнуть, или подобрать, или повертеть в руках. Море маячит на горизонте, словно наблюдая за нами. День клонится к вечеру, так что мы начинаем собирать костер.

– Это была тупая шутка, – внезапно произносит Нат. Он ковыряет ногой песок и рисует носком полукруг. Потом кидает в костер стопку белых, словно кости, коряг. Вода уходит, оставляя в сумерках сеть из зеркальных лужиц.

Харпер соглашается:

– Все зашло слишком далеко. – У нее красные глаза, и я понимаю, что она плакала. – Мы просто хотели тебя немножко напугать, только на секундочку. А потом Натан не смог тебя вытащить, – она поеживается. – Это было страшно.

Я рад, что они извинились. Но еще я чувствую некоторое разочарование. Романтический флер, витавший вокруг них, рассеялся. Они оказались обычными детьми, как и я.

– Костер готов, – заявляет Нат. Он разжигает его с помощью зажигалки и пучка сухой травы. Он вспыхивает алым и горячим пламенем, и от него расползаются язычки огня. В темноте за этим теплым кругом расстилается бескрайнее море. Я думаю, как же огромен и стар мир по сравнению с нами. Мы просто маленькие огоньки, горящие в ночи.

– Мы больше никогда не будем тебя обманывать, – говорит Нат. – Я клянусь. Это было так тупо.

– Я тоже клянусь! – добавляет Харпер. Она вкладывает свои руки в мои. – Мы кое-что решили. Ты получишь от нас обоих компенсацию.

– В каком смысле?

– Ты в любое время можешь попросить нас о чем угодно. И мы будем обязаны это сделать. Это навсегда, срок действия неограничен. Нам может быть, не знаю, хоть по восемьдесят, и уговор все равно будет действовать.

– Что угодно? – уточняю я.

– Что угодно.

– Ха! Вы и не знаете,