Южный узел - Ольга Игоревна Елисеева

становилась влажной, чернила пачкали подушечки пальцев, на них налипал золотой песок, которым пересыпали страницы.

Пойти сейчас к ней, вскинуть на руки, занести в дубовые двери — в синюю, васильками затканную спальню, где жёлтое грушевое дерево изгибает изголовье кровати в свиток… Лоб опять касался бумаг на столе. Над головой снова топали — кажется, супруга сердилась на наряд, не находила его красивым.

— Ваше величество. — Портниха не осмеливалась её тревожить, но, в конце концов, платье ещё не готово. Можно подогнать по старым, только вот… императрица всё время худеет. Костюм с прошлого маскарада уже висит, образуя на талии некрасивый напуск.

— Ваше величество.

Шарлотта торопливо вытерла лицо шалью и обернулась. Она знала, что и портниха, и введшая её в комнаты фрейлина запретят себе заметить красные глаза хозяйки. Женщины держали наряд на вытянутых руках. Воздух из форточки едва шевелил газ крылышек на плечах платья и раздувал пышные прозрачные рукава.

— Отнесите в спальню.

Восхитительный крой! Ярко-синяя юбка и лиф с белыми вставками. На секунду Шарлотта вообразила, какой красивой и желанной будет в этом платье, когда её волосы соберут в тяжёлый тёмно-русый узел, только на висках завив чередой ломких куделек. Как муж снова взглянет на неё. Как захочет её, и никого другого…

Ей всегда так нравилось то, что с ними происходило! С первой встречи. И за исключением страшных дней декабря, два года назад. Между тем они с Никсом только входили в долгую полосу из мутной холодной воды. Каждый готов был протянуть руку, чтобы поддержать плывущего рядом, и не делал этого только из боязни быть неправильно понятым.

* * *

На следующий день Бенкендорф очень деликатно опросил лейб-медиков. Оказалось, что они только рекомендовали быть поосторожнее. Никаких запретов, боже упаси!

Можно было ликовать и махать флагами. Но! Являлся новый болезненный вопрос. Вдруг его величество сам желает отдалиться от супруги? Одиннадцать лет брака — достаточный срок для притупления чувств.

Только вот его величество менее всего походил на человека с притуплёнными чувствами. А походил на огненный вулкан, чуть что плюющийся лавой. Подготовка к походу отнимала массу времени, и Александр Христофорович мог положа руку на сердце сказать: невыносим! Въедлив, недоверчив, готов сам сорок раз всё проверить и всех загонять.

Уже досталось Волконскому, Орлову, Чернышёву, Нессельроде, Канкрину, Дашкову, Блудову — и обратно в азбучном порядке. Уже все заметили, что государь работает дни и ночи, уже каждый задался ненужными вопросами, уже посмотрели на бедняжку-императрицу с осуждением. Мол, что творится? Приведи мужа в чувства…

Среди множества совершенно неотложных дел, которые никак не могли подождать до послепохода, было и посещение мастерской итальянского скульптора Гвидо Больони, которому заказали три мраморные статуи для зимнего сада в Аничковом. Венера, Елена и Леда. И надо ж такому случиться, что они оказались готовы! Очень не вовремя, по мнению Александра Христофоровича, которого государь, конечно, потащил с собой: де у него хороший итальянский и в мраморах он разбирается, проведя юность в Элладе среди патриотических разбойников.

Сам Никс разбирался гораздо лучше: великих князей лет с шести заставляли копировать картины в Зимнем. Мария Фёдоровна обладала недюжинными способностями: рисовала, резала по камню, лепила. Поэтому считала, что и детям по наследству перешло дарование. Может, не зря.

Мастерская Больони находилась на Миллионной улице. На третьем этаже, в настоящем парижском гренье (у нас не понимают, что это просто чердак), с трудом воспроизведённом под хмурым петербургским небом.

Пока поднимались, Александр Христофорович чертыхался про себя на каждом пролёте. Жена права: пора избавляться от брюха. Тяжело себя носить, сердце шалит, одышка. Какой был тощий: одни рёбра. Через живот хребет прощупывался. Как сейчас у Жоржа.

«Не теперь», — остановил себя шеф жандармов. Государь скакал впереди через три ступени, и надо было поспевать.

Мастерская под крышей имела с десяток слуховых окон и один большой эркер, озарявший светом всё пространство. Фигуры стояли среди творческого беспорядка: тряпки, куски засохшего гипса, инструменты — итальянцы не отличаются нордической аккуратностью, но статуи выше всяческих похвал.

С первого взгляда было ясно, что все три сняты с одной модели. Венера, сидящая в раковине, как в ванне. Елена, расчёсывающая волосы, так что они рассыпались по телу, как складки мокрой туники. И Леда верхом на лебеде. Присев на корточки, прекрасная дева сплеталась в страстных объятиях с крылатым демоном, чья шея очень деликатно выныривала у неё между ног.

Не то что государь, Шурка покраснел. Но с него быстро схлынуло. А вот император весь визит то косился, то оборачивался.

— Эта статуя несколько… откровенна, — скороговоркой заявил итальянец. — Я пойму, если вы её не купите.

— Нет-нет, копия восхитительного образца, — такой же скороговоркой отозвался государь. — Конечно, её купят. Возможно, не для Аничкова, это семейный дворец…

Зачем оправдываться?

— Но для собственной дачи подойдёт.

Да, в самом дальнем углу, за кустами. Страматища! Шурка так и увидел картину: гуляет её величество с зонтиком, в окружении дочерей, и о чудо!

— Ваше величество, — он выразительно посмотрел на часы.

Государь вздрогнул и заторопился.

-Да, да, уходим. К вам приедут и заберут работы. Все три. Что за сомнения? Блестящие пропорции. Трудно и вообразить совершеннее. Как древние мастера умели…

Итальянец рассыпался в благодарностях. Пропорции он не выдумывал и не копировал. Это натурщица. Ей только 15. Но она креолка, и её формы безупречны. Хотите взглянуть?

— О нет, модель и мастер — это святое. — Кажется, Александр Христофорович поторопился, потому что поймал на себе удивлённый и неодобрительный взгляд императора.

На лестнице он ещё больше озадачил Никса тем, что извинился и вернулся в мастерскую. Больони расставлял стулья.

— Я хочу, чтобы вы завтра же покинули столицу.

Скульптор едва не сел от неожиданности.

— Но мне сделаны ещё заказы…

— Вы получите втрое, только уезжайте. Девочка должна убраться с вами.

Кажется, Больони понял и замялся.

— Простите, ваше сиятельство, но этого никак нельзя сделать. Её нанял на службу ваш министр иностранных дел.

Такого Бенкендорф не ожидал. Какую службу? Фигурой в саду?

— Горничной при дочери. Его сиятельство хочет, чтобы та овладела итальянским.

Прекрасное объяснение!

— Где она?

Дверь в самом конце коридора. Девичья светёлка. Натурщица сидела за столом и спичкой с намотанной тряпочкой ковырялась в ушах. Похвальная аккуратность. Лицо у неё было глупое, как у козы в ленточках.

— Вали отсюда, девочка, — сказал Александр Христофорович на чистом итальянском языке. (У потомков Данте была замысловатая брань, которую Шурка почёл долгом выучить, когда в 1808 году ездил в Неаполь с тайным поручением). — Сеньор Больони продал тебя в притон. А тебе говорит, будто ты станешь горничной в приличном доме.

Испуг растёкся по лицу модели.

— У меня нет денег на дорогу. Всё, что мы зарабатываем,