Западня - Андре Олдмен

Так и не услышав за собой погони, Катль почти загнал лошадь, бросил ее возле полуразрушенной хижины и пустился к Волчьим Холмам напрямик. Это он так думал, что напрямик, а вышло по-иному.

Когда землю уже окутали сумерки, он очутился среди каких-то камней, которым, казалось, не будет конца, и понял, что заблудился. Что-то тягостное было в этом месте, словно вперемесь с туманом разливалась тяжелая муть, незримая, но вполне ощутимая сердцем. Бэда попытался развести огонь, но собранные сырые ветки никак не хотели загораться. Решив, что утро вечера мудренее, он прикорнул возле холодного, словно лед, камня а забылся тревожной дремой.

А ночью... Да, вот оно, то, что не отпускает душу, давит мрачным предчувствием!

Он открыл глаза и увидел две зеленые точки. Они приблизились, среди клочьев тумана возникла огромная волчья голова с оскаленной пастью. С желтых клыков, похожих на острые кинжалы, капала слюна. Морда была покрыта тускло блестевшей в лунном свете шерстью, казавшейся медной, неподвижные зеленые глаза горели холодной ненавистью, и этот взгляд заставил Катля оцепенеть.

Только сделав огромное усилие, он метнул нож. Волк исчез. Клинок глухо ударился о камень: Бэда Катль, гроза Боссонских Топей, не сделавший ни одного неточного броска ни в одном поединке, промахнулся.

Он промахнулся!

Вспомнив об этом, Бэда застонал и закрыл глаза. Может быть — сон? Тяжелый ночной кошмар, навеянный дурным местом. Ну конечно, сон.

Он ощупал ножны за правым плечом. Они были пусты. Бэда встал и отыскал хассак. Клинок слегка затупился от удара о камень. Если волк ему и приснился, то нож он метал наяву.

В кого?

Бэда побрел между камней, настороженно поглядывая по сторонам. В утреннем свете место выглядело не лучше, чем ночью: словно какой-то великан, забавляясь, рассыпал вокруг пригоршню скалистых обломков, превратив пологий склон в настоящий сумрачный лабиринт. Камни эти были черные и мертвые, на них ничего не росло: ни кустика в трещинах, ни мха, ни лишайников. Приложив руку к одному из обломков, Бэда тут же отдернул ладонь: поверхность обожгла холодом, казалось, чем выше поднималось солнце, тем холоднее становились странные камни.

«Надо выбираться отсюда, парень», — сказал себе Катль и постарался ускорить шаг.

Ноги были словно ватные, в голове шумело.

Он не мог бы с точностью сказать, как долго блуждал среди камней, пока впереди не показались верхушки сосен. Пожалуй, Бэда обрадовался деревьям так, как радуется затерянный в открытом море корабельщик, увидев вдали узкую полоску земли. Он даже заставил себя бежать. И только оказавшись на опушке редкого леса, понял, что зря радовался.

Это было пиктское капище. Наверное, когда-то аквилонцы, оттесняя дикие племена за Черную реку, сожгли его: повсюду виднелись обугленные колья и рухнувшие почерневшие бревна, вросшие в землю. Но кто-то восстановил святилище, если и не полностью, то достаточно, чтобы вызвать дрожь у белого человека.

В центре темнела крытая листьями бревенчатая хижина на сваях с гирляндами выбеленных солнцем рыбьих голов над притолокой двери. Вход охраняли два идола, весьма искусно вырезанные из цельных стволов бука: левый изображал женщину с огромными грудями, правый — мужчину с воздетым, словно меч, детородным органом. Вокруг поляны стояли разномастные колья, увенчанные звериными и человеческими черепами. Между ними темнели кострища, и, пощупав золу, Катль понял, что одно из них совсем свежее.

Самым разумным было бы поскорее убраться отсюда подобру-поздорову, но Бэду обуяло почти детское любопытство. Ходили слухи, что не все пиктские кланы ушли за Черную реку, некоторые закрепились на исконных землях, растворившись в густых чащобах, затаившись в болотах. Но чтобы капище, да еще неподалеку от форта, среди обжитых земель!.. О таком слышать не приходилось.

Слышать не приходилось, да вот довелось увидеть собственными глазами.

Держа перед собой самый длинный хассак, Бэда медленно двинулся к хижине.

В нос ему ударил отвратительный смрад. Сквозь щели на стенах пробивался неяркий свет. На полу валялись битые шины, пустой мех из-под вина, слежавшаяся солома, груда какого-то тряпья... Ничего себе святилище, кол в задницу этим дикарям!

Катль уже хотел выйти на воздух, но тут попавшая под ногу тряпка привлекла его внимание. Он присел и пошевелил рухлядь концом ножа. Красные, желтые, с оборками и рюшами, обрывками бантов и остатками разорванных лифов... Волосы зашевелились у него на голове: это были десятки изодранных женских платьев, частью почти истлевших, частью совсем новых. На некоторых он увидел следы крови и опрометью бросился наружу.

И приказал себе успокоиться. Те, кто теряют голову в Боссонскйх Топях, теряют ее навсегда. Что ж, всем известно, что пикты совершают человеческие жертвоприношения. Возможно, здешнее племя похищает женщин, убивает их, а тела сжигает. Но тогда почему молчат мужья, почему фермеры и лучники не идут в Волчьи Холмы, чтобы уничтожить жуткое место и воздать дикарям по заслугам? Что-то тут не так...

Бэда взглянул на кострища, чернеющие между кольями. Каждое из них могло хранить пепел какой-нибудь несчастной. Может быть, пикты приносят женщин издалека? | Похищают на дорогах, в трущобах, воруют проституток, до которых никому нет дела? Чушь! Пиктам плевать, кого приносить в жертву, не станут они ради собственной безопасности унижаться до подобных экспедиций. Что-то не так, снова сказал себе Бэда Катль. А глянув вокруг, повторил то же самое. Вслух. Голоса своего он не услышал. Смрадное марево выползало из хижины и разливалось по всей поляне. Солнце было прямо над головой начинало жечь, словно в южной пустыне. Колья с нанизанными черепами колебались, как трава под водой, и тени от них тянулись к центру поляны к хижине на сваях. Колья склонялись внутрь, вытягивались, их концы стремились сомкнуться, словно... Да, теперь Катль понял, на что это было похоже: так пикты складывали погребальный костер.

Как только он об этом подумал, со стороны хижины раздался резкий скрип и мужской идол слегка повернул голову. Потом двинул ногой... Катль метнул хассак. Он целил истукану в лоб, но лезвие вонзилось гораздо выше деревянной головы — в бревенчатую стену. Снова заскрипело, огромные груди буковой женщины колыхнулись... Бэда услышал чей-то отвратительный визг, понял, что визжит он сам, и метнул второй нож...

Только продравшись сквозь густой кустарник, в клочья изодрав одежду и упав лицом в мягкий влажный мох, он признался себе в том, что пиктская волшба оказалась сильнее воли небожителей и отняла его дар.

Тогда Бэда Катль, гроза Боссонских Топей, заплакал как ребенок.