Великая смута - Николай Плахотный

— Задурили людям мозги, — прервала мои подспудные мысли базарная торговка. — С пьяным-то народом что хочешь можно делать. И сделали. Жизнь до дна перебуровили. А что получили взамен? Безобразия, страдания, мытарства, кровь, слезы. И караваны беженцев.

В этом потоке и мы, несчастные мешочники-челночники. За полторы тысячи километров молдаванки волокут, как проклятые, на продажу кабачки, баклажаны, помидоры, перец, сливы, груши, орехи, яблоки, айву. Это называется бизнес. Да только черт ему рад.

С громкого шепота перешла на митинговый тон. Никого не смущаясь, по косточкам разбирала новейшую историю Отечества.

— А молдавское село вообще не узнаете. Оно похоже на поле, заждавшееся дождя. Его же нет и нет. Пусть был бы даже не тихий дождик, а с грозой и бурей. Да вот и Мария наша может подтвердить, что я не вру. Она натуральная колхозница. Эй, Мария, вине эн коаче репедэ!»[2] — крикнула в пространство.

— Марийка, ты ведь из Дондюшэнь?

В ответ — безгласый кивок.

— Это наш постоянный покупатель. Интересуется, как теперь живут колхозники в Молдове?

Только что смуглое личико дивчины было безучастное, постное. Но то была игровая маска, скрывающая сильный характер. В правом углу красиво очерченного рта вспыхнула загадочная полуулыбка. Чудное свечение продолжалось секунду-две. В следующее мгновенье на живом экране свет погас, лицо снова стало невыразительным, туповатым.

— А чего рассказывать? Поезжайте — глядите, если на то пошло. Потом только не жалеть, что потратили зря время. Интересного мало. Все хорошее пропало. Мой папа был трактористом, теперь дома, в огороде копается. Вечерами с бадей Аурелом Ленина читают. Тоже, как и вы, хотят понять, что с Молдовой произошло, что с молдаванами случилось.

Я не мог уловить, где шутка, а где полный серьез.

— И какой же они сделали вывод?

В уголке рта опять засветилась улыбочка Джоконды.

— Бадя Аурел говорит: «Надо начинать сначала». Хочет возродить советскую власть. Папа же считает, что можно ограничиться бригадным хозрасчетом. Но обязательно, чтобы в колхозе. У нас же в селе есть теневой кабинет. В общем, правление на случай будущей артели.

Боже, где я? Что со мной? Не во сне ли? Да вроде б наяву. Рядом многоголосо рынок гудит и музыка играет.

— А ваши отдают себе отчет, что из этого может выйти?

И опять — улыбка: полная, ясная.

— Так считают не только мужчины в селе, а и женщины тоже. Уверены: хуже, чем теперь, уже не будет.

Из разговора я понял, что и в Молдавии село в бедственном состоянии. Все, что за десятилетия было построено, сооружено и накоплено, растащили, разграбили, порушили.

Марийка, как ужаленная, сорвалась с места. Вернулась через минуту. В руках держала аккуратно сложенную газету «Молдавские ведомости».

— Хотите увидеть нашего дядю Аурела?

Подумал: наверное, напечатан портрет передовика, как это было принято в доброе старое время.

— Глядите.

На снимке был запечатлен момент полевых работ. Две лошадки еле волокли самодельную колымагу. На ней был установлен деревянный ящик, под ним торчали сошники от дисковой бороны. На козлах сидел дядька. Другой плелся сзади, следил за работой самодельного агрегата. Вот как теперь в Молдове землю пашут и хлебушек сеют.

— И который же из них дядя Аурел?

— Который в шляпе.

Да это же фотообвинение. Вот до чего довели крестьян демократы-реформаторы. Поневоле возьмешь в руки труды Маркса и Ленина.

Под снимком фоторепортера Валерия Кочмаря всего две строки: «Ни один из них (запечатленных на фото) не уверен в том, что сможет вырастить сельхозпродукцию и затем с выгодой для себя продать ее».

Хорошо понимаю Марийку Молдаване по характеру гордецы. Не любят выставлять напоказ свою бедность. На людях не прочь пофанфаронить. Красуются подчас больше, чем позволяют финансовые возможности. По сему поводу немало ходячих анекдотов.

В мою бытность в Орхейском районе, в селе Маловата жил некто Аннаний Попа. С ним была связана уйма забавных курьезов. В память врезался такой. По вечерам у клуба собирался праздный люд. Часто околачивался тут и Аннаний. Стоял обычно в сторонке, слушал умные речи, при этом меланхолично ковырялся в зубах спичкой. Изображал из себя сытого и довольного жизнью. В натуре же это была одна видимость. В Маловате знали наверняка, кто что ел в обед или чем ужинал. И все равно Попефанфарону хотелось чуточку порисоваться. Не велик грех. Впрочем, даже и не грех, своего рода блажь.

Вот так порой находит на нас стих откровения. Перед чужим человеком не стыдно душу вывернуть. Выговорился — и тяжесть с души снял. Тут же был особый случай. Милая молдаваночка выражала мысли и настроения многих тысяч своих земляков. К сказанному еще добавила:

— В селе у нас люди шутят: «Дошли мы до ручки». Что понимать надо так: дошли до ручки сохи.

И со знанием дела, толково разъяснила: в колхозах, совхозах сельхозтехника уже трижды выработала свой ресурс. Машины, агрегаты стоят латанные-перелатанные. Пора на переплавку. Крестьяне же, в порядке самодеятельности, клепают по дворам нечто такое, чего не сыщешь в технических каталогах. Клепают — и вслух на все лады клянут чертову власть.

— Вокруг пальца нашего брата обвели. И сестру тоже, — проговорила дева упавшим голосом.

И словно по заказу — как бы в подтверждение сказанного — из мощных колонок музыкальной палатки вырвался жартливый напев:

Ты ж мене пидманула, ты ж мене пидвела,Ты ж мене, молодого, зума-розума звела

Сразу ж и дождичек заморосил. Я пошел проводить Марийку до ее торговой точки.

Прилавки ломились от даров молдавской земли. В глазах рябило от цветовой радуги: начиная с темно-фиолетовых тонов до бледно-розовых и телесно-бежевых. Диву даешься, как все эти плоды удалось сохранить в первозданном виде — через кордоны на перекладных. И сказано ведь было: волоком волокут и несут на женских в основном плечах.

Я готов был уже попрощаться с землячками, как Екатерина напоследок озадачила меня вопросом:

— Вы догадываетесь, о чем наши девчонки мечтают?

Известно, конечно. В основном о женихах. И все же на всякий случай поинтересовался:

— О чем же?

— Сами спросите.

Я переадресовал вопрос Марии. Дева опустила очи долу и тихо молвила:

— О двойном гражданстве.

Я опешил: как это понимать?

— Чтобы можно было свободно жить и в Молдове, и в России.

С языка невольно сорвалось:

— Но ведь прежде так и было.

— Было Да быльем поросло.

С рынка я ушел не с пустыми руками. Землячки одарили презентом: наложили целый пакет всякой всячины. Не хотелось в долгу оставаться. На всякий случай вручил Кате-Катерине визитную карточку с домашним адресом.

Недельки через две наведался на рынок, но никого из своих знакомцев не нашел. В преддверии зимних холодов молдаванки укатили на юг.

БЕРЕГ ПРАВЫЙ, БЕРЕГ ЛЕВЫЙ

В тот раз не мог я расстаться с Молдовой, не побывав на левом берегу Днестра. Дубоссарская трагедия буквально потрясла весь регион и, конечно, людские сердца.

Где-то должно было прорвать: к тому шло. Прорвало там, где меньше всего ожидалось, — в тихих Дубоссарах. Народ здесь, как бы поточнее выразиться, можно сказать, местечковый. То есть добродушный, наивный, но вместе с тем упрямый, малость и вздорный. Не захотел здешний люд «ни с того, ни с сего» поклоняться сине-желто-красному соцветию, скопированного с румынского флага-триколора.

По живой цепочке передавали присказку мош Некулая из Лунги. За стаканом молодого вина, сидя с кумом Мошнягой, обронил:

— Пускай они, — указал дед в сторону Кишинева, — сначала что-то хорошее сделают для нас. Только после этого мы еще подумаем: менять красный цвет на триколор или нет?

К сказанному добавил:

— С этими жуликами ты ухо востро держи.

Эта фраза затем перекочевала в резолюцию городского митинга, принявший окончательное решение: «Символ нашей власти оставить прежний — красное знамя».

Это взбесило Кишинев. В Дубоссары бросили военизированное милицейское подразделение. Штурмом овладели забаррикадированным мостом через Днестр и на плечах его защитников ворвались в ночной город, чтобы приструнить распоясавшихся жителей. И каков же итог той операции? Плачевный: три трупа и более десяти раненных граждан. Флаг же над дубоссарским горсоветом и поныне реет красный.

Дико, но факт: молдаване воевали против молдаван. И противостояние сохранилось, а неприязнь ушла вглубь. Да и неизвестно, когда и где (в каком боку) болячка выйдет наружу.

Медики знают, что чирей — не болезнь, а ее, так сказать, индикатор, сигнальная лампочка. А вот где скрывается сам очаг? И откуда взялась та болезнь? Вопросы для диагностиков. По-русски говоря, для следопытов. С одним из них мне довелось встретиться.